Шельм. Да она уже, будучи, и так согласна. Какая бы барышня замуж не хотела? А когда хочет, так, стало быть, и плачет. Это уже не от нас, в<аше> б<лагородие>. Так я это, будучи, сам себе и рассудил, когда жених приехал, так верно сегодня и просватают.
Ив. Сем. Экой болван! Нагородил пустяков и меня потревожил. Ступай опять во двор, старайся все узнать. А если будут прогонять, дойди к самому барину и проси его о защите себе. Бывши там, найди случай сказать барышне, чтобы в два часа ровно вышла к тому пруду, куда выгоняют утят. Я там буду ожидать ее. Слышишь?
Шельм. Слушаю, ваше благородие.
Ив. Сем. Понимаешь все?
Шельм. Понимаю, в<аше> б<лагородие>.
Ив. Сем. Этого недоставало к моему горю!
Шельм. Слушаю, в<аше> б<лагородие>.
Ив. Сем. Кроме этого болвана, некому препоручить!
Шельм. Понимаю, ваше благородие, все понял.
Ив. Сем. Пошел же скорее и делай, что приказано.
Шельм. Счастливо оставаться, ваше благородие.
И Шельменко, сделав с необыкновенною своею ловкостию налево кругом, пошел исполнять препоручение. Он не от глупости путал вздор в донесениях: он не был глуп; напротив, он видел, что капитану уже не оставалось никакой надежды за приездом с такою пышностью жениха, и все капитанские препоручения ему крепко надоели, тем более, что он в вознаграждение не предвидел ничего, кроме неприятностей себе или от капитана, или от Кирилла Петровича. А потому он и решился донесениями своими отнимать у капитана всякую надежду, а, в случае его настояния, навести на него самого Кирилла Петровича и предоставить ему действовать по собственному благоразумию. И теперь, хотя и отправился будто бы и со всем усердием для разведывания, но вместо того, избрав в саду густую тень и мягкую траву, расположился на ней и уснул.
Тем временем в доме Шпака проснулись хозяева, а потом и гости. По обычаю, собрались около стола для выпития двух чашек чаю и столько же кофе и все с густыми сливками и сдобными кренделями, сухарями и разными хлебами. Случай попрепятствовал Фенне Степановне окончить всю эту процессию. Она начала ее со всем усердием и неумолкно упрашивала гостей выкушать еще по чашечке: много-де приготовили и чаю, и кофе, куда же его девать? Но вдруг должна была выбежать из комнаты на воздух. Изволите видеть, ее встошнило и голова кругом пошла, как будто в молодые годы. Фенну Степановну это очень смутило, и она уже начала было вздыхать, но вспомнила, что дурнота приключилась ей от проклятого табаку, что курил при ней за чаем Осип Прокопович.
Он прежде никогда не курил табаку, но, возвратясь из Петербурга, курил сигары, когда бывал в гостях или когда гости бывали у него, а один никогда. Теперь, при чае, он закурил, но от непривычки, потянув много дыму, крепко закашлялся.
Кир. Петр. Вам, конечно, вреден табак? Вы прежде не куривали.
Опецк. Я же, почтеннейший Кирилл Пет… Пет… (кашель мешает ему говорить) Петрович в Петербурге не бывывал, но после был… Во время пребывания моего в столичном городе Санкт-Петербурге я очень ясно видел, что все вообще занимаются курением сигар от мала до велика и во всякое время. При том же, если исследовать вещь «субъективно», то мы получим «результат», что это не табак, а существенно сигара.
Кирилл Петрович, пораженный мудрыми словами, о которых он и не слыхивал, а понимать вовсе не мог, махнул рукою и сказал: «По мне все равно, но видно, эта трава противна вашей натуре: вы беспрестанно кашляете».
Опецк. Это от «объективного» раздражения горла. Ничего.
И чтоб предохранить себя от кашля, он начал проворно выпускать дым, а через то так накурил, что бедная Фенна Степановна не могла высидеть и выбежала. Место ее заняла Мотря, потому что Пазинька должна была заниматься с Эвжени.
Позже всех вышел Тимофей Кондратьевич. Он, как жених, наряжался долго да и нарядился изящнее, нежели вчера.
Мотря, желая его угостить, и чтобы отличить его, как жениха своей барышни, спросила его смягченным голосом и унеживая слова:
– Вам, паныченько, чего угодно: чайку или кофейку?
– И чайку, и кофейку, и со сливочками, и с булочками, – отвечал жених и расположился у стола.
Тут выбежала колченогая Васька и отворила все окна в зале.
Фенна Степановна ее прислала, чтобы переменить там воздух и истребить зловредный табачный дух. Оправясь после дурноты, вошла Фенна Степановна и просила гостей к завтраку.
Филька отворил двери в гостиную, где на большом столе уже уставлен был огромный завтрак. Чего там не было! Разного рода и вкуса пироги, пирожки, пирожочки, ватрушки, блины, блинки, яичница, копченые языки, полотки, разного рода маринованье… И начали подносить водку разных цветов и вкусов, в четырех карафинах, установленных на лотке особого устройства, называемом «кабачок». Но что это за водки были! Едва Осип Прокопович у первой снял пробку, как по всей комнате пошел аромат!..
Хозяева вступили в исполнение своих должностей. Кирилл Петрович просил о водке и напоминал отцовское предание: «по первой закусывают», и наливал пополнее, а Фенна Степановна, расхваливая каждую штуку завтрака, упрашивала кушать побольше, накладывала всем разных разностей и уверяла, что обед еще не скоро.
К завтраку явилось несколько соседей Кирилла Петровича из мелкопоместных. От обедни они зашли поздравить Кирилла Петровича и Фенну Степановну с воскресным днем, имея в виду хорошенько позавтракать, знав о изяществе блюд, предлагаемых в это время у почтенных хозяев.
Заметив их, Фенна Степановна подошла к му ж у и потом сказала: «Пригласите их, душечка, обедать. Наготовлено всего много, так оно и кстати, чтоб меньше оставалось. Куда его после девать?» – И соседи были приглашены.
Окончивши завтрак и выпив, в отвращение всяких неприятных последствий, добрую рюмку запеканной водки, Осип Прокопович просил Кирилла Петровича и Фенну Степановну переговорить с ним особо. Они удалились, и вскоре позван был к ним и Тимофей Кондратьевич.