Ив. Сем. Отыскал девку в саду?
Шельм. Никак нет, ваше благородие!
Ив. Сем. Может быть, самую барышню видел?
Шельм. Никак нет, ваше благородие!
Ив. Сем. Стало, и письма не отдал?
Шельм. Никак нет, ваше благородие!
Ив. Сем. Зачем же ты не отдал?
Шельм. Не могу знать, ваше благородие.
Ив. Сем. Почему же ты не исполнил? Ведь я тебе приказал!
Шельм. Эге! Пожалуй; ваше благородие приказали, так что же? Собака за плетнем, будучи, крепко залаяла, так я, стало быть, и драла назад.
Ив. Сем. Ах ты трус! Собаки испугался?
Шельм. Собаки, ваше благородие! Вестимо, видимая смерть страшна.
Ив. Сем. Я тебя еще не так напугаю! Прикажу тебе отпустить обещанных сто палок.
Шельм. Ваше благородие! Будьте милостивы, как командир и начальник. А то, что обещали, бог с ним, пусть остается, я согласен и оставить. Только, поверьте моему слову, так испугался собаки, а тут и вас, ваше благородие! Слова не могу проговорить. Теперь мне немного отлегло, так я все припомнил и все расскажу. Будучи, ваше благородие, как пошел я, да, стало быть, и пошел в сад, ан там барышня, будучи, все ходит, да плачет, да, будучи, вас вспоминает. А я подошел и говорю: – Не плачьте, ваше благо… нет, говорю, ваше высокоблагородие; она ведь, ваше благородие, будучи, дочь сына отца бунчукового товарища, так регула вели величать ваше высоко…
Ив. Сем. Все равно, все равно. Ты мне говори про дело. Ты отдал ей письмо?
Шельм. Нет, ваше благородие, будучи, еще не отдавал, а говорю: «Не плачьте, ваше высокоблагородие! Вот вам письмо», – и тут уже и подал.
Ив. Сем. Что же? Она прочитала его?
Шельм. Как же, прочитала и тут же заплакала, да так жалко, что и я всплакнул… (Будто плачет.)
Ив. Сем. Спасибо тебе, добрый Шельменко!
Шельм. Рады стараться, ваше благородие!
Ив. Сем. Что же? Барышня обещала прислать ответ?
Шельм. Никак нет, ваше благородие! А сказала, будучи, чтобы вы ходили в саду, около дому. Она увидит, и к вам выйдет, и обо всем переговорит.
Ив. Сем. Это лучше всего.
И скрылся в саду, пробираясь к дому, а Шельменко доволен, что выпутался из беды, наговорив небывальщины, пошел в другую сторону, предполагая, если капитан встретится с барышнею, тогда явится к ним для услуг, но если вместо барышни встретится Кирилл Петрович, то бежать и, кашлем объявив о присутствии капитана, предать его в руки раздраженного Кирилла Петровича и тем отплатить капитану за прежние и будущие палки.
Фенна Степановна, как обыкновенно, занята была чем-то важным по хозяйству. Не помню настояще, наблюдала ли за выбором самых зеленых и здоровых огурцов для соления или присутствовала, как домашний башмачник из большой воловьей кожи выкраивал для горничных башмаки, и она присматривала, чтобы не прирезал он чего в пользу свою, как вдруг колченогая Васька вбежала к ней с донесением:
– Барысня посли у сад и усе оглядывалися, цтоб никто не увидал.
– Хорошо же, – сказала Фенна Степановна и мигом составила план помешать свиданию любовников.
Судьба, однако, им поблагоприятствовала. Они скоро сошлись, и пересказано было все, кто что вытерпел, что и как будет терпеть вперед в доказательство сильной, вечной любви. Иван Семенович, объяснив чисто и ясно, что не выдадут ее за него ни за какие блага, предлагал, как предлагает всегда страстно любящий богатую наследницу, уехать тихонько и явно обвенчаться с ним.
Пазинька, как прилично не воспитанной, а здравомыслящей девушке, слышать о том не хотела. Иван Семенович возражал, убеждал, умаливал, упрашивал. Пазинька стояла на своем и ни за что не соглашалась, как вот подошел и Шельменко.
Заметив любовников сошедшихся, он прилежно высматривал, нет ли в саду Кирилла Петровича или кого из людей. Не заметив нигде и никого, он все-таки с осторожностию подошел к ним и сказал: