Кир. Петр. А Мотря была у вас?
Фенна Ст. Приходила с какими-то рассказами, но не до них теперь. Много баб сошлось с мотками, поручила уже ей принимать: сама, ей-богу, не управлюсь… Пусть же ввечеру расскажет, что там такое она подметила. Пошлите же, душечка, за Иваном Семеновичем, мне он очень нужен. Скажите ему, что когда он кается…
Кир. Петр. (показывая письмо). А прочитайте-ка, вот он как кается!
Фенна Ст. Вы же знаете, душечка, что я не умею скорописи. Прочитайте мне. Когда же очень жалко, то, не читавши, расскажите, а то при жалком я тотчас расплачусь.
Кир. Петр. (в гневе). Вот как жалко! Тут он пишет, что у нас жестокие сердца…
Фенна Ст. (оставляет свой счет, вскрикивает). У нас? Сердца?
Кир. Петр. Что дочь не обязана слушать родителей, когда противное предлагает ей сердце.
Фенна Ст. Противное сердце? У нас?
Кир. Петр. И что з таком положении она должна с ним бежать.
Фенна Ст. С положением? Бежать?
Кир. Петр. И это письмо писано к Пазиньке.
Фенна Ст. (вскрикнув громко). К Пазиньке?! (Работа выпадает у нее из рук, и она, всплеснув руками, стоит в оцепенении.)
Кир. Петр. Да, к Пазиньке, нашей единородной дочери. Тут он назначает время и место, куда она должна выйти, а он подъедет и увезет.
Фенна Ст. Увезет?! Ох, Мати Божия! И Пазинька согласна? А может, и уехала?
Кир. Петр. Куда ей уехать? Я перехватил письмо, и она не знает про него. Теперь бы только наблюдайте за всяким шагом дочери, а капитан у меня в руках; что захочу, то с ним и сделаю.
Фенна Ст. Знаете, душечка, что? Зазовите его, под видом ласки, к себе, да тут так его отпотчуйте, чтоб не только о дочери, но и о последней кухарке нашей не думал.
Кир. Петр. Нет, это нехорошо. Он будет жаловаться.
Фенна Ст. А вы отговоритесь своею холерическою комплекциею. Но как же вы себе хотите, а взыскать на ком-нибудь надобно. Дайте мне волю над Пазинькою. Я ее так доведу, что она и через сорок лет не влюбится ни в кого.
Кир. Петр. И это не годится. Чем бедное дитя виновато, что в нее влюбляются? А тут, чтобы истребить это зло, надо тонко поминистровать. Не говорите Пазиньке ничего, чтоб она и подозрения не имела, а только наблюдайте, как она выйдет в сад, чтоб не сошлась с капитаном; а за ним я уже буду стеречь. Только смотрите, чтоб молодые не провели вас. Вспомните и себя, как, может быть, обманывали присмотрщиц своих!
Фенна Ст. Вот уже чего не было. И родилась, и выросла, и в девках сколько пробыла, а ни в кого не влюбилась, и что-то есть за любовь, не знаю и никакого понятия об ней не имею. Цур ей от меня! В кого и Пазинька родилась такая, не знаю.
Таким образом супруги расположили действовать, а колченогой Ваське приказали наблюдать за барышней и, как скоро она выйдет в сад, тотчас дать знать Фенне Степановне.
Иван Семенович, не видя возвращения Шельменко из экспедиции, крепко беспокоился от неизвестности. Наконец, потеряв всякое терпение, схватил по какому-то расчету, на случай встречи с Кириллом Петровичем, кивер[293], шпагу и пошел прямо в сад.
Не успел войти в него, как тут ему пырь в глаза сам Шельменко. Он шел в больших мыслях, придумывая, как бы отолгаться перед капитаном, как вдруг наткнулся на него и от нечаянности вскрикнул обыкновенное свое «тю!».
Ив. Сем. Шельменко! Что это ты?
Шельм. Испу… испугался, ваше благородие!
В самом деле, он крепко испугался как от нечаянности, так и от того, что не придумал, какой отчет дать в успехе посольства, а тут еще увидел капитана во всей форме, то до того потерялся, что, ставши в позитуру, едва мог дышать.
Ив. Сем. Говори скорее, есть ли какой успех?
Шельм. (в замешательстве). Все… все благополучно, ваше благородие! Нету-те, будучи, никакого успеха.
Ив. Сем. Как это? Почему же ты не исполнил моего поручения?
Шельм. Я все, будучи, исполнил исправно.
[293] Кивер – твердый высокий головной убор в некоторых воинских частях. (Прим. Л. Г. Фризмана)