ЗНАК ВОПРОСА 1997 № 03: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сходные коллизии разворачиваются и в индийском эпосе «Рамаяна». И здесь ракшас Равана похищает жену царевича Рамы — несравненную Ситу, после чего оскорбленный царевич идет войной на царство ракшасов. Разворачивается грандиознейшая битва, и стольный град коварного женокрада, подобно Трое, гибнет в пламени. Опять увлечение женскими прелестями вырисовывается причиной катастрофических потрясений. «Ищите женщину!» — как сказали бы французы. Не будем чрезмерно углубляться в мифы и эпос и искать в них, следуя писку новейшей моды, стенографическое описание тех или иных событий. Здесь для нас мифы важны, как зеркало души. Зеркало, высвечивающее значимость красоты в человеческой жизни. Заметим только, что известны мыслители, которые пытались проследить примеры этой значимости в истории, запечатленной уже не в мифах, а в анналах. В свое время оригинальнейший французский мыслитель Блез Паскаль задумчиво писал о красоте: «Это нечто, столь малое, что затрудняются его определить, движет Землей, принцами, армиями, всем миром. Будь нос Клеопатры короче, лик земли был бы иным».

Можно, конечно, спорить, нос ли Клеопатры, либо иные ее чисто женские достоинства, или же богатства и мощь Египта, царственной правительницей которого она была, прельстили сначала Цезаря, а затем и Антония. Но остается фактом, что с обеими Клеопатра была близка как женщина и от Цезаря в 47 г. до н. э. даже родила сына Цезариона, объявленного ею «сыном Исиды», то есть царем-богом. И судя по тому, что нам известно, без женского очарования тут вряд ли обошлось, хотя сохранившееся изображение этой легендарной царицы может и не вызвать бури восторгов. (Еще один вопрос о красоте.) Однако дело не в этом, а в том, как воспринимали Клеопатру современники и на что они были готовы пойти ради нее. Еще любопытнее то, что, вполне возможно, на ход известных исторических событий могла влиять значимость не только женской, но и мужской красоты, причем порою самым неожиданным образом.

Перенесемся еще дальше на несколько лет от того рокового дня, когда Клеопатра у мыса Акция повернула свой корабль в самый решающий момент боя, а Антоний ринулся за нею, оставив свой флот без руководства… 48 г. до н. э. Но уже перейден Рубикон и завязалась смертельная борьба между Цезарем и Помпеем, исход которой пока не очевиден. Напротив, чаша весов колеблется. Хотя из-за робости Помпея Цезарю удалось легко пройти Италию, однако в Греции под Диррахемом он потерпел серьезную неудачу, потеряв тысячу человек. Помпей, по словам Плутарха, уже пишет чужеземным царям тоном победителя. Но решающая схватка неминуема.

Итак, настает 9 августа 48 г. до н. э. — день решающей Фарсальской битвы. У Помпея до 50 тысяч человек, куда больше, чем у Цезаря, располагающего 22-тысячным войском. К тому же у него семикратное превосходство в коннице (7 тысяч против одной). А как хорошо известно, преимущество в кавалерии помогло еще Ганнибалу в 216 г. до н. э. нанести римлянам сокрушительное поражение при Каннах.

Как же поступил Цезарь, хорошо сознававший силу всадников? Обратимся к Плутарху. Вот что пишет этот именитый историк: «Цезарь, заметивший, что левый фланг неприятеля так надежно прикрыт конницей и испуганный блеском ее оружия, послал за шестью когортами и поставил их позади 10-го легиона с приказанием сохранять спокойствие, чтобы враги не заметили их. Когда же конница врага двинется вперед, им надлежит, пробившись через передние ряды бойцов, не метать копья, как обычно делают самые храбрые, спеша начать рукопашную, а бить вверх, целя противнику в глаза и в лицо. Ведь эти юные красавцы-танцоры, говорил он, не устоят и, сохраняя свою красоту, не смогут смотреть на железо, направленное им прямо в лицо».

Тактика, избранная Цезарем, принесла успех. Он, как и во многих иных случаях, оказался тонким психологом. Впрочем, здесь это и неудивительно: всадники — сливки римского общества, воины из тех кругов, где особенно ценились блеск, изысканность, красота и популярность у женщин. Уродливые же шрамы и пустые глазницы им явно были ни к чему.

Не буду утверждать, что победу Цезарю принесло только это. Но и не без этого же им удалось сокрушить помпеянцев. Так что, как видим, беспокойство за собственную внешность, за «красоту», бывало не чуждо и мужчинам, причем в самых критических для них ситуациях. И увы, на примере злосчастия Помпея, мы убеждаемся в том, что такое беспокойство способно оказать весьма плохую услугу.

Но что же такое эта красота, которая порою так дорого стоит?

Вопрос не такой уж простой, как может показаться на первый взгляд, ведь давно уже подмечено: «На вкус и на цвет товарищей нет». Поэтому-то и по сердцу «кому — попадья, а кому — попова дочка». Разноречивость, а то и прямая противоположность тех или иных представлений о красоте не раз остроумно обыгрывались как в художественной, так и в научно-популярной литературе. Вспомним прелестную по нашим понятиям Дюймовочку, которую с любопытством разглядывали майские жуки.

«— У нее только две ножки, — говорили одни.

— У нее нет щупалец! — говорили другие.

— Какая она слабенькая, тоненькая! Того и гляди переломится пополам, — говорили третьи.

— Очень на человека похожа, и к тому же некрасивая, — решили наконец майские жуки».

Нетрудно догадаться, что подобные ценители встречались, да и встречаются не только в мире майских жуков. Сколько похожих случаев возникало при соприкосновении представителей разных этносов и культур. Порою доходило до явных курьезов, когда прекрасное в глазах одних людей и целых народов выглядело совершенно иначе в глазах других. Так, когда европейцы впервые попали на Дальний Восток, то были поражены уродством его желтокожих обитателей. Капитан одного из первых судов так и написал в дневнике. Но в сохранившихся свидетельствах коренного населения тоже приводится подобное мнение, только аборигены сообщали об уродстве белокожих пришельцев, «от ужасного вида которых хотелось упасть в обморок».

Французский писатель Пьер Гамарра шутливо, но психологически метко обыграл этот феномен в рассказе о космонавте с Земли, ступившем на неведомую планету. Двигаясь по ее просторам, он увидел, как к нему приближается какое-то странное существо, наделенное тремя ногами, тремя руками, тремя рогами и тремя глазами. Изо рта торчали 4 зуба, а в довершение всего престранную физиономию этого аборигена украшали два носа! «О Боже, какой урод!» — со смесью сострадания и брезгливости подумал космонавт. Тот же, глядя на чужака, испытывал близкие чувства: «Что за странное животное? Только две ноги, как он их называет. Ха-ха! Один нос. Две руки. Бедняжка!»

«Так кто же красив?» — лукаво спрашивает писатель. И сам же отвечает: «Уродом выглядит тот человек, который не таков, как мы. Вот и все!»

Особенно же интересно прислушаться к суждениям противоположных полов о вкусах друг друга. Например, женщины довольно часто совершенно не могут понять, чем привлекает мужчин та или иная особа. Разве вам не приходилось слышать: «Ну что он в ней нашел?», когда речь заходила о знакомых ваших подруг, жен и родственниц? А уж уход от одной к другой женщине и вовсе может показаться необъяснимым: «Вдруг один, — недоумевает представительница нежного пола, — к всеобщему удивлению бросает красавицу жену ради дурнушки… Почему иной раз мужчина влюбляется в такую девушку, которая даже на взгляд других уж очень дурна лицом? Не понимаю»[1].

Примеров такого рода расхождения во вкусах можно привести множество — и это даже тогда, когда, казалось бы, речь идет о чисто природных формах, таких, как, скажем, черты лица. Но известна и масса удивительнейших расхождений во взглядах на красоту там, где человек целенаправленно воздействует на свой облик.

Так, помпеянцы дрогнули перед копьями цезаревых центурий, помимо прочего, и потому, что метки на лицах отнюдь не воспринимались ими, как украшения. А вот у некоторых народов различные «метки», например, татуировка и на лице, и на теле, вовсе не считается чем-то уродующим. Напротив. По свидетельствам исследователей, татуировка наиболее знатных особ могла выполняться на протяжении нескольких лет. Вот что сообщает В. В. Юнкер о «фаворитках» одного африканского князя: «У этих избранных особ хватило досуга и терпения, чтобы отдаться разрисовке сложными узорами всего тела, от головы до пяток».

В той же Африке известны племена, представители которых идут еще дальше. В одном племени женщины «прокалывают себе верхнюю губу и в отверстие вдевают большое металлическое или бамбуковое кольцо, называемое пелеле». Когда одного предводителя этого племени спросили, зачем женщины носят такие кольца, он, видимо, удивленный столь нелепым вопросом, отвечал: «Для красоты! Это единственное украшение женщин. Мужчины имеют бороды, у женщин их нет. Что бы такое была женщина без пелеле?»

Еще курьезнее оказались представления о красоте у племени батока в верховьях Замбези. Там считался «некрасивым человек, у которого не вырваны верхние резцы». Но и этим эксперименты над человеческой внешностью не ограничиваются. Где-то тяготеют к искусственно удлиненной женской шее, а где-то — к вытянутому черепу. У некоторых африканских племен стало обычаем ношение тугих повязок, придававших черепу остроконечную форму.

Так неужели же выходит, что, прикасаясь к проблеме красоты, пытаясь «объять ее умом» мы оказываемся в обескураживающе нелогичном царстве калейдоскопически пестрых и изменчивых мнений? Так ли это?

Чтобы хоть как-то разрешить для себя такой «скользкий» вопрос, я попытался обратиться к популярным книгам, учебникам и монографиям. Поскольку перед вами не диссертация, не стану перечислять ряды книг и статей и прикрываться щитом библиографии, а скажу лишь о странном, вероятно, очень субъективном ощущении, рожденном знакомством с некоторыми взятыми наугад трудами отечественных авторов последних десятилетий.

Ничего не буду говорить о массе поучительного и интересного, но… Одни из них, солидные, глянцевые, напоминали старые рыцарские замки и бастионы Петропавловки: сурово-строгие и научно-подавляющие глыбы фраз словно бы предназначались для того, чтобы оградить от читателя высокую Научную мысль, заключенную в каменные камеры силлогизмов. Вроде бы и выглядит умно, а что-то далековато от жизни.

Другие, напротив, увлекали примерами. Но напоминали супермаркеты, либо, на худой конец, торговые точки в ходких местах. Чего тут только нет! Совершенно мирно соседствуют друг с другом наборы жвачек с нагими красотками и электролампы, сникерсы и тампаксы, школьные дневники, и шедевры современной книгопродукции, раскрывающие и тайны «Сексуального питания», и секреты успеха в деловой жизни. А вот логика ускользает.

Третьи напоминают витиеватые арабески и густую декоративную листву над верандами дач. Казалось бы, уж тут-то мы, наконец, удаляемся от пустыни наукообразных фраз и встающего на нашем пути частокола терминов. Но… и здесь словесная вязь, облекающая прекраснейшие произведения искусства, оставляет ощущение легкой дымки, размывающей, стирающей суть, а не лучей, высвечивающих истину.

Не спорю, на подобных текстах разнеженная мысль способна отдыхать, как на мягком пуховике. Но стоит отряхнуться от сладостной дремоты, как, задаваясь все большим и большим числом вопросов, начинаешь буквально осязать, что перед тобой слова и целые фразы, напоминающие звонкие, но полые сосуды: что хочешь — то и наливай. Как же сделать, чтобы каждому сосуду соответствовало свое, определенное содержимое?

Над вопросами такого рода задумывались еще в глубокой древности, когда царило в среде мудрецов осознание необходимости четкого определения тех слов, которые мы используем в своей речи. И наверное, не случайно, что одними из таких самых заковыристых, самых скользких и текучих слов оказались слова «красота», «прекрасное». Замечательное свидетельство этого — один из «диалогов» Платона «Гиппий Больший».

Гиппий Больший — знаменитый в свое время софист, то есть мастер словесных уловок, который, по Платону, вступает с Сократом в ученую беседу; и уже начало этой беседы оказывается неожиданно современным. Ловкий торговец мудростью и красноречием, Гиппий с добродушной снисходительностью говорит Сократу о том, какие неслыханные деньги он сумел заработать своим искусством, и разве деньги, добытые красноречием, не доказательство истинной мудрости? Чего стоит тот, чей ум не может достойно прокормить его? С этим умом явно что-то не так, и такая мудрость весьма сомнительна.

[1] Как вы думаете, где и когда это было сказано? В Японии XI века. Придворной дамой, к которой мы будем возвращаться еще не раз. — Сэй-Сенагон. Записки у изголовья… — М., 1988. — С. 246–247.