История воссоединения Руси. Том 2: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Грабить московскую землю и молиться на московские церкви, соединение таких идей свойственно людям, задавшимся мыслью о казацкой религиозности. Подобную религиозность имел пожалуй и князь Василий, когда разорял северский край во время печатания в Остроге славянской Библии. Я старался доказать в своём месте, что высшим чувствам христианской гуманности и чистым понятиям о религии неоткуда было взяться у людей, подобных князю Василию: истинная религиозность, эта жизнь жизни человеческой, хранилась, как последняя, готовая погаснуть искра, в обществе иного разряда, и была оживляема в нём только немногими людьми, которые, в развитии духа, в мудрствовании горняя, а не земная, стояли повыше магнатского уровня. Что касается до Сагайдачного, то нам трудно составить точное понятие о характере его христианского благочестия. Он, в качестве казака, провёл всю свою жизнь молча, а церковные дела его незадолго до смерти объясняются влияниями неказацкими. В качестве казака, он мог быть только таким религиантом, какими представлены мной разорители Синопа у Переправы Воинов; казаком же сделался он весьма рано. Это мы видим из того, что безобразные вирши «спудеев» киево-братской школы — из Острожского училища, где он воспитывался, переносят его прямо в Запорожскую Сечь. [229] Совокупность обстоятельств, сопровождавших вступление молодёжи в казаки, заставляет нас думать, что Конашевич-Сагайдачный принадлежал к недоучившимся школьникам. Не все, призванные к просвещению в отрозненной Руси посредством школ, выпивали до дна, «школьную чашу», которую тяжёлая рука тогдашних прецепторов предлагала им в благочестивой ревности к делу науки и религии. Итальянские ribaldi flagitiosi, эти беглецы порядочного общества, возмущавшиеся против средневековой жестокосердой культуры, — на русской невозделанной почве, повторялись обильно, так же как и в Польше. Наука была тогда, без преувеличения, мука, и, если Сагайдачный со школьной скамейки очутился прямо за Порогами, то в этом всего меньше надобно предполагать согласие его отца, матери или опекунов, то есть тех лиц, которые отправили его из родного подгорья на Волынь, — всё равно, как ни один ремесленник, ни один торговец, ни один пырятинский и какой бы то ни было поп не посылал сына или работника в днепровские пустыни и в казацкое товариство: молодёжь бежала в казаки от сурового цехового и школьного режима. Сагайдачный более или менее принадлежал к рыбалтам, о которых так называемые статечные, то есть порядочные, люди отзывались презрительно, и которых вредному влиянию приписывались казацкие буйства. Между тем они-то, эти рыбалты, преимущественно и годились в казаки: их можно было вышколить по-запорожски, выгнать из них всякую городскую дурь, как называли низовцы всё ненужное для войны, для борьбы с неверными, для перенесения голода, жажды и усталости и, как рыбалты были люди письменные, что в те времена было редко и дорого, то из них выходили писаря, есаулы и другая казацкая старшина. При таком начале военной жизни, Сагайдачному было неоткуда набраться того благочестия, которое бы заставляло его лицемерить перед его военным ремеслом, как этого домогаются от казаков наши историки. Религиозное чувство, к которому был способен казак, удовлетворялось пожертвованием на церковь или монастырь, как делали князья варяги, как сделал и Остап Дашкович. Подчас готовы были казаки пошарпать имение отступника православия, как делали наливайковцы, очевидно, под влиянием Наливайкова брата, отца Демяна, который и сам хаживал с ними на добычу благочестия; под иной час не прочь они были утопить в проруби униата, ненавистного их родным и приятелям мещанам, а всего охотнее являли свою ревность к религии на турках, на татарах, а впоследствии, дома, на жидах, соединяя propagandam fidei с хорошей поживою; но дальше этих актов благочестия казаки не ходили: иначе — имя их было бы упомянуто хоть мимоходом в таких важных исторических документах, как «Апокрисис» и послания Иоанна Вишенского. [230]

Интересно, при этом, было бы нам узнать откуда-нибудь, как относились к Иову такие личности, как Сагайдачный и его товарищи по дипломатической части, люди, как видно, полёта высшего? Не должны были они относиться к этому представителю нашей нравственной жизни, иначе, как относилась княгиня Ольга к тем, неведомым нам ловцам человеков, которые пленили её в послушание истинной веры, — как относился Изяслав или, положим, Святослав Ярославич к Феодосию Печерскому, — как относился Остап Дашкович к игумену Никольского монастыря, — как относился владелец Несвижа к Симону Будному, — как относился литовский гетман Ходкевич к бежавшим из Москвы апостолам «немой проповеди», — как относился виленский магнат Евстафий Волович к просвещённому ученику Максима Грека, переводчику Геннадия Схолария, [231] — как, без сомнения, относился сам князь Василий к лицами которые печатали, в его имя Библию, когда он опустошал Северщину, родину героя древней эпопеи русской, и, наконец, — как отнеслась незабвенная Анна Гулевичевна к добродетельному попрошайке, Исаии Купинскому.

Общение силы богатства, силы власти, даже силы тираннии с силой нравственной и до известной степени подчинённость ей существовали во все времена и у всех народов. Эта добытая исторической наукой аксиома даёт нам право предположить, что и казаки, то есть лучшие из них, подчинялись таким возвышенным идеям, какими одушевлён был Иов. Велико ли, или не велико было расстояние, между разорителем Кафы, кровавой пучины мусульманской, и между человеком, которого ещё во время его священства в Воскресенской церкви, на Подоле, уподобляли Иоанну Многомилостивому, — этого никто не скажет, при казацкой молчаливости о том, что делали воинственные братчики дома, в своих походах, на своих полевых стоянках, в своём «дубованье» среди шумящего дубровами Запорожского Луга; но, во всяком случае, покровителю вдов и наставнику детей было о чём говорить с земляком и сверстником своим, Сагайдачным.

Судя по положению Иова и, может быть, самого Сагайдачного, они должны были беседовать, в монашеской келье Иова, на тему псалма 54: «Кто даст ми криле яко голубине? и полещу, и почию». Это чувство заставляло наших подвижников духа «удаляться бегая» и водворяться в такой пустыне, как Афон. Оттуда было не видать и не слыхать «беззакония и пререкания во граде». Только в удалении от сцены отступничества, такой человек, каким был Иов (и каким является в письменах своих Иоанн Вишенский), мог отдохнуть от мучительного чувства, которое возбуждает в благородном сердце измена и предательство товарищей детства, друзей, сподвижников. В то время многие стихи псалмов, которых чтению в церкви внимает ныне благочестивое ухо спокойно, были красноречивым и горьким истолкованием событий дня, как, например, эти: «Яко аще бы враг поносил ми, претерпел бых убо: и аще бы ненавидяй мя на мя велеречевал, укрылбыхся от него. Ты же (нет, это ты), человече равнодушне (с душею равною моей), владыко мой (обладатель тайн сердца моего) и знаемый мой, иже купно наслаждался еси со мной брашен: в дому Божием ходихом единомышлением»!…

Измышленная иезуитами уния была, в нашей отрозненной Руси, проявлением безнравственности, как всякая политика, которую пропагандируют наперекор естественному ходу дел и движению сердец человеческих. Она понизила подлых людей ниже уровня той подлости, которую таят ещё от света, — понизила до той глубины, в которую Подлость нисходит, взявшись за руки с Бесстыдством. Но она сильно подняла нравственный уровень борцов за православие. Подобно тому как организм напрягает всю свою энергию в виду угрожающего ему холода и, по инстинкту самосохранения, возбуждает в себе внутренний жар до возможно высокой интенсивности, — «малое стадо» верных, уцелевший остаток русской церкви, вызвало из сокровищницы сердца своего всепобеждающее «чаяние Бога, спасающего от малодушия и от бури». Тому, кто среди бурь войны и морской пучины впитал в себя запорожский догмат: не треба смерти боятись, и тому, кто всю жизнь провёл среди беспомощных вдов и сирот в борьбе с бурями напастей, это спасение от малодушия и от бури, спасение от внутренней и внешней опасности, было равно понятно. Образцовый инок мог скорее всего беседовать с образцовым казаком, при всём различии иноческой и казацкой религиозности. И, если простаки, наполнявшие церковное братство, могли склонить грубых сиромах на кровавую расправу с униатом, то есть нашли в их одичалых сердцах полное сочувствие сердечному порыву своему; то и такой высокоразвитой христианской любовью дух, как Иов, мог вызвать из души укротителя неукротимых полнозвучную сочувственную ноту. Это предположение оправдывается известными, вероятно, читателю сценами встречи, приёма и провожанья иерусалимского патриарха, в которых казацкая шапка и чернечий клобук явились как бы знаками одного и того же отшельнического ордена. В следующей главе я расскажу, как это происходило и какой был результат созвучия между двумя или несколькими энергическими сердцами, настроенными выше будничного строя жизни.

ГЛАВА XX.

Связь нашего прошедшего с нашим будущим. — Сила — конктретное мерило исторических явлений. — Казаки стояли в стороне от церковных дел. — Казаки не имели политической тенденции. — Духовенство воспользовалось казаками для интересов церкви. — Восстановление православной иерархии. — Воссоздание побитого в 1596 году казачества. — Суть нашей жизни сказывается в её последствиях. — Турки осуществляют наконец свою угрозу. — Бесславие польско-панской и слава русско-казацкой партии.

Когда краниолог сравнивает новейшие черепа известного племени с самыми древними, какие только удалось ему видеть, он с удивлением замечает упорство, с которым бессознательная природа хранит выработанные веками черты, не давая новым векам сгладить древние назнаменования свои на ковчеге ума человеческого. С таким же, если не с большим ещё, упорством, природа, сознающая свои операции, полубожественная наша душа, противодействует влиянию новых событий на формацию духа своих индивидуумов.

Когда сравним нынешний идеал праведности, святости близости к Богу, распространённый между лучшими экземплярами тёмных и просвещённых русских людей, мы с удивлением увидим, что он всё тот же, каков был во времена достохвальных пустыножителей Антония и Феодосия Печерских. Аскетизм, кажущийся бессмыслием при поверхностном на него взгляде, есть только своеобразная форма философствующего духа, стоящего в оппозиции с громадным большинством людей, которые vitam silentio transeant… Он, в лучших своих проявлениях, дорог русскому миру, именно живой части этого мира, настолько, насколько — русский мир страдал искони от людских беззаконий и искал забвения их на лоне христианской, бескорыстной, нелицеприятной любви, олицетворяемой для него аскетами. Вот почему живая, способная к развитию часть русского мира сохранила этот идеал неизменным до нашего времени, и не хочет придать ему какие-либо новые черты. Много должно совершиться событий и много должны поработать люди грядущего века для добра своих ближних, чтобы этот идеал преобразился, в народном сознании, на новом Фаворе. Отсюда для историка вытекают две мысли: что прошедшее наше, требует от нас такого полного во всех подробностях изучения, какое усвоено методом естествоиспытателей; и что наше будущее тогда только перестанет быть для нашего ума непонятной игрой случайностей, когда наука истории, призвав на помощь полный контингент человеческих знаний, поставит перед нами факты нашего прошедшего в такой определённости, в какой математика ставит свои теоремы. Стоя на соединительном пункте двух уходящих от нас в противоположные стороны путей, то есть между концом прошедшего и началом будущего, мы, в силу последовательности, должны распространить господствующий на обоих этих путях закон на каждое крупное явление жизни, на каждое многовековое создание былого. Чем глубже в старину восходит неизменяемость главных признаков данного явления, тем это явление, в исторической классификации, значительнее, разумея под значительностью не полезность или нравственную возвышенность явления (понятия не конкретные), а только силу. Сила — в истории единственное мерило значительности, так как она знаменует жизненность, а жизненность означает право на жизнь, следовательно — непреложную правду. Всё то ложно, что вычёркивается из, «книги живота» таинственно правящей миром рукою. На этом основании, в истории природы, сознающей свои операции, равно как и в истории природы бессознательной, из двух или многих борцов, прав более сильный, прав герой успеха, прав победитель. Но прав он дотоле, доколе остаётся победителем. Потому-то боготворимая нами муза Клио так бесчувственна во глубине тонко анализирующей души своей; потому она так безразлично дарит своим вниманием сегодня самого добродетельного человека, а завтра — злодея, сегодня — архитектора дивного храма Дианы, а завтра — Герострата. Для неё разрушительный огонь, истребивший допотопный лес, столь же высоко занимательное явление, как и истреблённый им лес, который был великолепнее и чудеснее всех чудес великого храма Дианы. Она предоставляет времени доказать, что успех её героя не продолжителен, что он противоположен принципу жизненности, и, не меняясь в лице, не потупляя даже девственных очей своих, переносит столь драгоценное для каждого внимание своё с одного любимца счастья на другого. Вот почему и мы, малосмысленные жрецы всеведущей богини, с одинаковым увлечением описываем разрушение древнего мира варварами и созидание мира новых идей подвижниками гуманизма. Вот почему и автор этой отважно выступающей на всяческий бой книги удостаивает зловредных казаков того самого внимания и изучения, что и полезнейших колонизаторов Украины, ревностнейших просветителей общества, энергических распространителей продуктов высокой цивилизации в невежественной, полуазиатской среде нашего народа. Он занимается хищными варварами казаками тем внимательнее, чем упорнее сохраняют они черты, общие им не только с варягоруссами, но и с греческими аргонавтами, с героями поэм Гомера, с древнейшими витязями опоэтизированных разбоев. Вот почему, наконец, он отдаёт этим хищникам и разорителям предпочтение перед чадами европейской культуры, составляющими предмет изящного и глубокомысленного повествования других историков. Да, автор этой смиренной и дерзновенной книги не обинуясь предпочитает казаков польской и польско-русской шляхте, как ни много имела она в себе трагически поставленных героев меча, науки и даже глубокого сердечного благочестия. Они, в своих разбоях, в своём всемирно известном хищничестве и посягательстве на достояние народов, всех их сильнее, этих культиваторов, неспособных охранять собственную культуру; их грубая, разрушительная деятельность жизненнее утончённой деятельности великих польских воинов, политиков и религиантов; их разрушение больше открыло простора для жизни, чем созидание их антагонистов. До скончания нескончаемого века, Клио не закончит своих правдивых сказаний словом finis, и ни для одного народа не изменит божественному, похожему на бесчувствие, спокойствию своему. Полякам предоставляется возродиться силой сохранённой ими в себе жизненности и обратить на себя вновь те пленительно спокойные очи, которые давно отвернулись от них ради грубых лохмотников; но, покамест, эти лохмотники красуются на той странице её бесконечной книги, на которой покоится вооружённая красноречивым пером рука богини, ежеминутно готовая перекинуть листок и прославить нового победителя за превосходство его жизненной силы, которую он заявит в своих подвигах.

Итак — опять казаки, как элемент дикий, но торжествующий над элементом утончённым.

«Сигизмунд — вельми яровитый католик», говорит один из старых украинских летописцев: «всех бы людей подклонил под папу, и целый мир подневолить ему не попозорился».

Между тем этот яровитый католик, представитель целого сонма людей, без которых никто и не знал бы о его католической завзятости, трусил наших убогих иноков и бессознательно воевавших в пользу церкви казаков. Эти два типа, выработанные русской жизнью, носили на себе черты могучей деятельности духа и, по закону долгой формации, были столь огнеупорны, железоупорны, силоупорны и consilio-упорны, чта это инстинктивно чувствовалось даже людьми, мечтавшими о бессмертной славе в потомстве. Постоянный трепет митрополита униатского за свою жизнь, оправданный гибелью его наместника, давал усердным слугам римской курии преувеличенное понятие, как о характере казачества, так и о действительной силе его. Видя, что казаки пьянствуют и кумаются с членами церковных братств, которые стали наконец их заискивать, латинцы, судя по себе, воображали их религиантами и, под видом ревности к дому Божию, сильно беспокоились о возможности утраты церковных имуществ. Благочестивые мещане и близкие к мещанам паны, с умыслом и без умысла, поддерживали их беспокойство своими толками о казаках, а чернецы и светские писаки вносили казаков даже в повествование о благочестивых деяниях святопамятного князя Василия, самого опасного врага казацкого; и отсюда-то произошли те ошибочные понятия о казацком ратоборстве за веру, которые перешли к нашему поколению в виде исторических свидетельств. Беспокойство униатов и католиков составляет параллель с опасениями современных чернецов православных на счёт того, что будто бы, не сегодня, так завтра, всех благочестивых окрестят в латинство, а монастыри и церкви раздадут ксёнзам. Украинские иноки и инокини, шляясь в Москву за «милостынею», распространяли свою тревогу по всему пути своему, и вносили превратные понятия о королевском правительстве в царские терема, совершенно так, как противная сторона вносила преувеличенные толки о казаках — в Ватикан. «Успехам унии», говорит нунций Торрес в донесении папе, «препятствуют казаки, которых 60.000» (цифра, увеличенная ровно втрое, а против признанного законом числа — в 60 раз). В сущности же, между русской церковью, как экономической единицей, и между казаками, как промышленно-военной корпорацией, происходил постоянный антагонизм. Это мы видели в их спорах с Никольским монастырём [232] за бобровые гоны, рыболовные озёра и другие входы. Этому столько же можно найти примеров в исторических памятниках, сколько со стороны латинской шляхты было примеров оспариванью земель и доходов у своих бискупов, монастырей и катедр, — на том простом основании, — что масса состоит всего больше из эгоистов и всего меньше — из религиантов. Что касается до мещан, из которых казаки большей частью происходили в первое время своего существования, то они постоянно трепетали за своё имущество перед казаками, как это видно из протеста киевских мещан в житомирских замковых книгах 1584 года; из двойной роли тех же мещан в борьбе Жолковского с Наливайком и Лободою; из поступка Брацлавян, которые отреклись от своего союзника Наливайка в трудное для него время; из того, что, когда он бежал впереди Жолковского, то все города запирали перед казаками дорогу, [233] и из многих других случаев. Хоть казаки и помогли мещанам отстоять иерархию при Сагайдачном, хоть они, по просьбе мещам, не раз и после того протестовали против унии, но вообще, это были такие беспокойные союзники, что мещане всегда готовы были от них отречься. Когда Белоруссия увидела в своих пределах московское войско и города её начали покоряться царю Алексею Михайловичу, — первой просьбой мещанства было запрещение казакам, равно как и жидам, жить в городах. Ещё характеристичнее относительно отчуждения, существовавшего между казачеством и мещанством, а пожалуй и духовенством, отзыв современника о торжествующем казацком элементе. Во время Хмельнитчины, мещане, волей и неволей, должны были идти в казаки и носить усы и чуприны по-казацки. Очевидец этого превращения, по-видимому, какой-то дьякон или священник, восклицает в своей летописи: «Так диавол учинил себе смех з людей статечных!» Если бы казаки в самом деле были заинтересованы церковным вопросом, как в этом нас хотят уверить; другими словами — если бы с интересами церкви соединялись их экономические и корпоративные выгоды, то не допустили бы они, чтобы из 3.258 храмов православных осталось незахваченными унией только 1.089, хотя бы сам король ездил от церкви до церкви по королевщинам и изгонял попов так, как сделано было во Львове по распоряжению арцыбискупа Суликовского. [234] Очевидно, что казаками только пугали врагов древнего благочестия, преувеличивая даже число их; а такое запугиванье разносилось тем шире молвой, что иногда мещанам удавалось подстроить добрых молодцев запорожских на такую кровавую шутку, какую они разыграли, в 1618 году, с наместником униатского митрополита.

Казаки не имели не только религиозной, но и политической тенденции. Это, между прочим, видно из посольства Сагайдачного к московскому царю. В марте 1620 года, явился от него, то есть от казаков, или в угоду казакам, в Москву атаман Петро Одинець с предложением царю службы казацкой и с просьбой о жалованье за недавний промысел казацкий над врагами христианства. Думный дьяк Грамотин, похвалив казаков за их службу, сказал: «У нас такой слух, что король Жигимонт хочет наступить на вашу веру; так объявите, нет ли на вашу веру от поляков какого посяганья?» Казаки отвечали: «Посяганья на нас от польского короля никакого не бывало», и эти слова записаны в официальных московских столбцах, наряду с теми тревожными слухами, которые московские дьяки старательно собирали в так называемой литовской стороне из уст единоверного духовенства и монашества. Между тем время казацкого отрицания всякого посягательства на православную веру со стороны католиков совпадает со вступлением Сагайдачного в братство, фактом, истолкованным в смысле eгo казацкой религиозности, и с последовавшим за тем участием Сагайдачного в церковных делах, которое, в глазах наших историков, на всю жизнь его распространило характер воителя православной церкви. Об этом участии казацкого предводителя в делах неказацких расскажем поподробнее.

В том же 1620 году, в котором Сагайдачный посылал в Москву просить у царя жалованье за казацкие подвиги свои, [235] возвращался через Киев из Москвы иерусалимский патриарх Феофан, вызванный туда для посвящения в патриархи отца новоизбранного царя, Филарета Никитича. Теснимый турками грек, за щедрое даяние, оказал бы царю и не такую услугу, неважно, что был человек учёный и добросовестный. В Киеве окружили святого мужа, как и подобало, представители грековосточного вероисповедания. В числе их были и новые русские магнаты, выступившие на сцену по исчезновении с неё тех, которые предпочли быть магнатами польскими, обратясь в католичество. Что благочестивое духовенство чествовало и должно было чествовать людей, готовых, в случае чего, расправиться с их врагами так, как с Грековичем, это само собой понятно; а ухаживало оно за ними тем паче что добрые молодцы были не прочь и от пожертвования в пользу церкви, во спасение своих душ, обходившихся на суше и на море без священников. Подобно тому, как папские нунции, или какие бы то ни было ревнители западной церкви, склонили Сигизмунда, да и не одного Сигизмунда, а даже таких людей, как Лев Сопига, действовать в пользу унии, — ревнители церкви восточной воспользовались послушной их внушениям силой, чтобы восстановить уничтоженную православную иерархию. Нежданный гость имел власть или решимость восстановить в разорённой Московщине патриархат на досаду католическому миру: почему же было ему в Украине не посадить митрополита и епископов на похищенные у них престолы? Патронат над русской церковью фактически перешёл тогда из рук покойного князя Острожского в руки могущественного предводителя Запорожского Войска. Его вписали в киевское братство со всеми казаками без исключения. С такими братчиками под рукой, можно было отважиться на решительное противодействие унии. От их имени действовать было не только не страшно, а пожалуй надёжнее, чем от имени князя Василия Острожского, этого отступника de facto, со всеми его скарбами, обнаружившимися, во всём безобразии своей громадности, по смерти отступника de jure, Януша. Князь Василий довольно капризно и не по-рыцарски выдал своего гостя и советника, грека Никифора, на смерть в заточении; казаки не выдавали даже самозванцев, искавших у них пристанища. Если князя Острожского, приятеля Поссевина и Скарги, отца окатоличенных детей, заставлял кто-то — и всего скорее кияне — ратовать за благочестие, то тем же самым манером те же кияне могли и, консеквентно, должны были подвинуть Сагайдачного на его хорошее, но никак не его личное дело. Ведь идея церковной унии принадлежала в начале к любимым мечтам князя Острожского; сперва это было его pium desiderium; а потом неудовлетворённая гордость и интересы патроната заставили его действовать в противоположном направлении, идти на буксире у рассчётливых и искренних ревнителей благочестия. Если Сагайдачный, которого мы знаем весьма мало, был не чужд подобной уступчивости, то тем легче он мог склониться на такое дело, которое вовсе не противоречило обычным убеждениям казака, которое мог совершить один он, и которое должно было осчастливить стольких почтенных людей. Дело, конечно, было смелое: предстояло вмешаться в прерогативы королевской власти: при жизни утверждённых королём и Речью Посполитой униатских иерархов, поставить на митрополию и епископию дизунитов. Ни одно государство не представило в истории такого coup d’etat со стороны людей, не облечённых никакой правительственной властью.

Кто был душой этого вполне удавшегося переворота, не известно; но нельзя не заметить, что он был сделан в соответствие тому смелому шагу, который двадцать пять лет назад сделала королевская лига введением унии: это был, что называется, wet za wet. Уния была делом решимости иезуитских патеров; анти-уния должна была быть подобным же делом людей, которых побороть иезуитам не удалось. Ни богатством, ни честолюбием, ни страхом преследования, ни развращением нравов, ни даже наукой, построенной софистически, ничем нельзя было связать руки монахам, борцам за русскую церковь и народность. Всех одолели иезуиты этими могущественными средствами; но русского инока, в его добровольном убожестве, не одолели. Ему-то, против которого все ухищрения оказались напрасными, должен принадлежать и великий подвиг решимости, поддержанный казаками. Нe треба смерти боятись! этот девиз и воинствующая церковь, и воинствующая свобода народная одинаково могли внушить своим подвижникам и поддерживать в них во всём благородстве его. Иову Борецкому, более нежели кому либо другому, мог принадлежать почин этого дела и приведение его в исполнение. Святостию ли жизни, даром ли убеждения, или дружескими отношениями взял он Сагайдачного — ничего не известно; но прецеденты Сагайдачного отнюдь не таковы, чтобы мысль о восстановлении православной иерархии могла в нём зародиться и дойти до осуществления. Сагайдачный, по началу и продолжению своей карьеры, был казак из казаков, ultra-казак. Он, при всём своём уме, который признавали в нём и поляки, слыл, у них «простаком». Простые умы самых гениальных людей, то есть не возделанные наукой, имеют ту особенность, что внушают человеку только исполнение ближайшего долга его. Они слишком мудры для того, чтобы пускаться в широкое море посторонней деятельности, без соответственных знаний. Они тем и высоки, что знают хорошо путь свой и никогда с него не сворачивают. Быть агитатором такого вопроса, как создание разрушенной церкви, Сагайдачный не мог. Не ribaldo flagitiosus, недоучившийся в острожской школе, а тот, кто всю жизнь употребил на приготовление людей к борьбе за веру путём науки, способен был возыметь великую идею и провести её, в окружавшей его среде до конца.

У Сагайдачного было довольно собственного дела. Он, в течение двух десятилетий, образовал за Порогами войско, вполне самостоятельное и одному ему послушное. В противность радикальным мерам правительства, он устремлял русскую силу против турок; он своими успехами вызывал за Пороги цвет этой силы и, в строгой простоте запорожского быта, вырабатывал будущих представителей народнаго права для предстоявшей борьбы его с правом польским. В 1595 году Ласота видел за Порогами только до 3.000 казаков; сколько их собралось на Солонице, достоверно нельзя сказать. Дело в том, что они потеряли там свои знамёна, пушки, ружья, походные возы, и боевые снаряды; но прошло двадцать два года, и запорожцы выставили 20.000 хорошо вооружённого войска под Можайском, а вскоре затем 30.000 под Хотином. Организатор такой силы, делая своё дело с неуклонной постепенностью, во всю свою карьеру не имел ни одной стычки с коронным войском. Он умел пользоваться обстоятельствами, которые заставляли радных панов королевских просить бунтовщика о помощи, игнорируя сеймовые декреты против Запорожского или Низового Войска. Казаки, считавшиеся банитами до московской войны и не признанные свободными гражданами по возвращении из этой важной для Польши экспедиции, тем не менее de facto удерживали русский край за русскими людьми, служили последнему редуту русской народсти — монастырям — опорой, были предметом преувеличенного страха для враждебного ей лагеря и, наконец, в качестве вооружённых братчиков, помогли совершиться важному перевороту в русской церкви. Всё это было дело Сагайдачного, умевшего править хаотической массою; и в этом деле больше военного гения, нежели в соединении Хмельницкого с татарами на христианское войско, или в торжестве многолюдных его полчищ над панским оружием. В этом деле больше политического такта, чем в разрушении государства сампсоновским манером и в закрепощении монастырям и землевладельцам народа, обольщённого казакованием. Если же мы возьмём хотя гадательную цифру выжженных сёл, разорённых хозяйств и павшего народа, то героя «руины», как прозвана в народе Хмельнитчина, не поставим и близко возле защитника Украины и Польши от врагов христианства.

И всё-таки мы не ему приписываем воссоздание церковной иерархии посредством щедрых даяний обдираемому турками патриарху, хотя эти даяния преимущественно исходили от наших добычников. Лично Сагайдачный мог заботиться об отпущении грехов своих, как об этом свидетельствует и надпись на подаренном им в Братскую церковь кресте. Относительно страха Божия, или «Божия суда», русин казак и русин коронный гетман питали одинаковые чувства в войне и её опасностях. Каждый из наших добычников и счастливых пиратов сознавал более или менее, что душа его могла бы быть иной. Даже малёванный запорожец, этот любимец старосветских светлиц украинских, в своей цинической надписи, [236] говорит:

По французской пословице, и сам дьявол состарившись делается отшельником. Что же мудрёного, если казак старался, по своим понятиям, обеспечить себе на том свете возможно лучшее помещение? Но не на вкладах в церкви, не на благочестивых духовных завещаниях напечатлевается суть прожитой человеком жизни, а на её последствиях. Многие историки ошиблись в оценке исторических характеров, не обращая внимания на то, что, после прожитой этими героями жизни, осталось в том обществе, к которому они принадлежали. После Сагайдачного казаки вновь являются перед нами чуждыми интересов церкви, и этим свидетельствуют, что Сагайдачный в своём казакованье был не религиознее малёванного запорожца, который потому не хочет умирать в степи, что

которому всего милее воспоминание о том, как он когда-то варил кровавое пиво, которое

Вот какую суть жизни выработал в себе Сагайдачный, и только подобные сенсации, а вовсе не религиозность, оставил в наследство своим преемникам. В нисходящем потомстве ищут, и находят, зримый глазами образ того или другого сильного предка. В преемстве жизни духовной существует один и тот же закон. Если бы Сагайдачный был религиозен в смысле не-казацком и не повторился в своих потомках, это значило бы что он был только мнимый родоначальник нисходящих поколений, казацкого семейства, что он был слишком слаб для продолжения своего рода. Но он, как мы видим, был один из могущественнейших ковалей, какие когда-либо участвовали в ковке казацкого завзятого, затаённого и бурно кипящего в своей таинственной глубине духа. Он повторился много раз в казачестве, и родственный ему тип распространён даже и ныне среди земляков его.

Совсем иной характер представляет Иов Борецкий. Он отличался учёностью, которой, впрочем, на Руси в то время не мудрено было отличиться, и выбор в архиереи пал на людей тоже учёных и литературных — прежде всех на Исаию Купинского, потом на Мелетия Смотрицкого и т. д. Это признак его деятельности. Он был благотворительный аскет, и в числе избранных на епископии личностей редко кто не был известен более или менее продолжительным пребыванием на Афоне. Это также его след в великом деле воссоздания того, что было разрушено панами и латинцами. Молодые, впечатлительные годы Иова Борецкого совпали с московской трагедией необычайного успеха названного Димитрия и тех великих мечтаний об освобождении христианского мира от агарян, которые нашли в этом талантливом пройдохе свой громкий орган. Мыслью о возможности переворота в Турции, на манер московских событий, занялся наш инок впоследствии, точно молодой мечтатель, по случаю появления на Руси греческого царевича, и долго не покидал этой мысли. Это опять показывает формацию души, более общую с делом спасения русской народности от латинцев, нежели какова была формация души Сагайдачного. Он же посылал в 1625 году к московскому царю смелый проект присоединения польской Руси к Руси московской, через посредство казаков. Но даже издали, даже из Москвы, было видно, что «соединения» между духовенством и казаками не было (хотя посол Борецкого представлял дело так, как будто казаки стоят на одном и том же уровне с церковным воинством Иова). Царские бояре, без обиняков, поставили это на вид послу митрополита, озабоченного опасным положением только что поднятой им из падения русской иерархии. Греческий царевич, соединение от его имени единоверных народов против Турции и восстановление православной иерархии посредством казаков — это замыслы одинаковые, хотя не одинаков был их успех. Суть жизни Иова: его глубокое понимание церкви, как главной опоры народности, которую старались превратить в латинскую окаменелость; его заботы о науке, как об оружии, без которого не устоять православию против латинства; наконец, его пламенная вера, которая, по апостолу, только в таком случае «чиста и нескверна перед Богом», когда верующий помогает сиротам и вдовицам в их бедствиях и хранит себя неосквернённым от мира, [237] — всё это напечатлено на последствиях исторической роли его и на продолжателях дел его, которые, подобно нисходящему потомству, повторяли нравственный образ великого строителя церкви, Иова милосердого, многоучёного, пламенного духом, ревнующего о доме Божием паче жизни и всех благ её. В параллель и противоположность Иову, суть жизни Сагайдачного воспроизведена в позднейшем казачестве, которому церковно-религиозный элемент был нужен так же мало, как и ему самому для преуспеяния казацкой корпорации. Оба эти деятеля были равно велики в своих начинаниях, но каждый делал своё дело по совершенно простым, примитивным, чтобы не сказать — по эгоистическим побуждениям, по внушениям самозащиты, этого первоначального родника героической славы. Оба старались не дать гнезда своего в обиду. Один создал казацкую силу, подняв казачество из упадка в опасное для него время, когда оно могло бы быть задушено, и тем бессознательно обеспечил слияние Южной Руси с Северной, вернее сказать — сделал это слияние неизбежным. Другой создал силу интеллигентную, посредством восстановления иерархии из лучших людей, каких только могло выработать русское противодействие католичеству и унии, и сознательно, как подвижник интеллигенции, вёл дела к тому, чтобы Малая Россия не оставалась отрозненной от Великой. Как в казаках последовавших эпох виден их прототип Сагайдачный, более или менее искажённый и видоизменённый новыми внешними влияниями, так и в последовавших деятелях мысли Иова, под сенью церкви, не раз воскресал перед нами образ Иова, со всеми его высокими достоинствами и с примесью неизбежных в омуте жизни недостатков. Таков мой вывод из сопоставления известных данных с неизвестными, или — с историческим иксом.

Как бы, впрочем, оно ни было, только, по сказанию густынского летописца, казаки, в качестве ли «старших», или в качестве младших братчиков киевских, — это нам не известно, — взяли патриарха Феофана под свою охрану, когда он появился в Украине. «Аки пчёлы матицу свою, тако святейшего отца и пастыря овцы словесные от волков противных стрежаху», говорит с трогательной наивностью густынский летописец, который, вместо «овец словесных», взял бы, может быть, подобие «серых волков», если б не был забитый семинарист и читал слово о казаках Игоревых. В виду униатских властей, в виду королевских урядников, в виду отступивших и приготовленных к отступничеству панов русских, казаки теперь, более нежели когда-либо, напоминали стих из панегирика их прототипу — храбрым русичам: «Сами скачут аки серые волцы, ища себе славы, а князю чти». Князем являлся среди них Сагайдачный, и их искание увенчалось полным успехом: они совершили дело во веки славное; русская церковь и русская народность никогда не перестанут чтить имени великого казацкого гетмана.

Феофан пробыл в Киеве с ранней весны до октября; готовые к бою братчики постоянно охраняли его, а потом, в числе 3.000, вместе с Сагайдачным и всеми новопосвящёнными архиереями, проводили его до самой границы и расстались в городе Буше. На прощании патриарх нашёл необходимым внушить религиозному казаку: чтобы он не ходил войной на Москву, «на род христианский».

Не стану распространяться об отношениях польского правительства к патриарху, сделавшему, можно сказать, казацкое вторжение в область другого «святейшего отца», к ущербу его экономии. Довольно сказать, что словесные овцы, пасомые энергическим посохом Борецкого, не переставали охранять импровизированную иерархию, доколе она в том нуждалась, и что, без этой охраны, не просуществовать бы ей и одного года. Опасное положение православного митрополита и его архиереев обнаружилось тотчас по отъезде патриарха в Грецию. Подобно тому, как благочестивым было возможно подстраивать казаков сегодня на кровавые расправы с предержащими властями унии, а завтра на восстановление православной иерархии, так точно, с другой стороны, нечестивым легко было подсунуть королю к подписи декрет, которым новых русских иерархов повелевалось ловить и казнить смертью. Повторялась всё та же история, крторую мы читали между строк у Кадлубка и продолжаем читать у присяжных писак до нашего времени включительно, история разжигательства международной вражды.

Иерархи скрылись в недоступные для королевских рук (brachia regalia) местности, оставляя, покамест, монастырские и церковные имущества в распоряжении своих антагонистов. Несообразное с силой вещей гонение, как обыкновенно бывает, подлило масла в огонь. Для воинственных мещанских братчиков, сподвижников Сагайдачного, настала очередь доказать самим делом то, что было обещано мещанам и не исполнено братчиками-аристократами времён Острожского. Слова: «мы должны им помогать и за них заступаться на каждом месте и во всяком деле», эти слова, так хорошо звучавшие в устах панов, готовых за первое староство отступиться от благочестия, выражены были со стороны казаков иным способом. Можно бы подумать, что Сагайдачный умышленно раздражал турок своими военными операциями в Крыму, за Днестром, в Румелии, в Анатолии и на бурном «русском» море, — раздражал для того, чтобы поставить Речь Посполитую в необходимость умолять своих банитов и бунтовщиков о помощи; но великие социальные деятели не создают обстоятельств: они только пользуются ими. Создавать обстоятельства стремятся деятели низшего разряда, — так называемые военные гении.

Как бы то ни было, только в 1616 году поляки, на варшавском сейме, торжественно обязались перед турками усмирить казаков; в 1617-м повторили то же обещание над Днестром, а в 1618-м взмолились к ним, чтобы спасали в Московщине остаток войска королевича Владислава. В виду этого факта, ещё поразительнее для нас королевские универсалы украинским старостам и вообще к пограничным властям: чтоб они отнюдь не отпускали за Пороги ни за какие деньги живности, пороху, свинца, а на сплавных реках не давали строить казацкие походные суда, или спускать к Порогам липы, из которых казаки выделывали самое корыто своих чаек, — всё это под смертной казнью и конфискацией имущества. Польская система запрещения морских походов казакам, обусловленных не буйством, а житейскими потребностями ещё со времён варягоруссов, имеет, в своей специфичности, нечто общее с континентальной системой Наполеона I: она привела Польскую Речь Посполитую в положение Франции своего времени. Лучшим доказательством естественной законности военно-промышленного стремления к морю, вторжения в землю поработителей, желания отведать счастья в борьбе с врагами европейской культуры служит постоянное участие пограничной шляхты в казацком промысле, от начала казачества до окончательной кровавой ссоры всего шляхетского со всем нешляхетским и всего польского со всем русским. Еще в 1635 году, всего за тринадцать лет до падения запретительной польской системы (при Хмельницком), — сеймовым постановлением запрещалось украинской шляхте увлекаться казацкими походами на море. «Случается часто», говорит сеймовый закон, «что на той Украине люди шляхетского сословия помогают запорожским казакам в таких морских походах и устраивают им различные adminicula к этому своевольству, да и сами ходят с ними на море и делятся с ними добычею». [238]

Не менее убедительным доказательством силы вещей и бессилия кабинетных мероприятий представляет напрасное назначение комиссий из знатнейших панов для обсуждения способов удержать казаков в повиновении. Хотя, по выражению закона, «от этого зависела вся сила Польши» и в списках членов комиссий фигурировало по нескольку десятков таких имён, как Замойский, Заславский, Корецкий, Любомирский, Потоцкий, но задача была слишком трудна, цель, очевидно, представлялась недостижимой, и паны иногда даже не съезжались вовсе для совещаний по назначению сейма. Ошибка польских государственных людей в воззрении на казачество заключалась не в их свирепости, на которую так налегают наши художничающие историки, забывая, что паны принадлежали к породе людей, а не львов или тигров: ошибка их заклачалась в отсутствии у них экономического образования, которого не возможно было и требовать в тот век, когда уничтожение соседей считалось верхом премудрости во внешней политике, а обогащение одного сословия на счёт других — во внутренней. Они были виновны только тем, что были сильнее русской партии. Если бы русская демократическая партия была на месте польской аристократической, то есть правительствовала бы государством, — наверное она бы впала в подобные же погрешности против силы вещей и здравого экономического смысла. Правители Речи Посполитой распоряжались, без особенных злостных затей, по пословице: «сытый голодного не понимает». Вместо того, чтоб доставить низшим слоям общества безобидные для ближних средства к обогащению, они всё своё внимание устремляли на оборону своего легального захвата. Для сохранения в порядке и обороны домов, замков, фольварков, стад, пастбищ, мельниц, рыболовных мест, пасек, бобровых гонов и других угодий, необходимо было им держать толпу так называемых рукодайных слуг из мелкого шляхетного и нешляхетного народа. Хищность этих официалистов и распространённая между ними подражательность панскому быту увеличивали непомерно расходы и вели к неправильному, форсированному извлечению доходов из каждой хозяйственной статьи. Сдача недвижимого имущества в аренду, естественно не уменьшала, а увеличивала зло. Что делал или допускал делать пан в наследственных имениях своих, то ещё с большей беспорядочностью и насилием над работящим людом творилось в имениях королевских этими старостами, подстаростиями, дозорцами, их наместниками и всего более — рандарями. Такой способ хозяйничанья, получивший у немцев особенное название (polnische Wirthschaft), отбивал охоту к экономической предприимчивости у каждого зависимого земледельца и у каждого неизбежно зависимого в то время торговца. Предприимчивость, эта душа человеческой деятельности, натурально искала выхода, вместо того, чтобы погибнуть. Она устремлялась туда, где не было произвольной власти человека над человеком, стремилась к промыслу на стороне — к звериной и рыбной ловле, прикрываемой от соседних хищников вооружённой силой, а вместе с тем и к добычничанью на счёт хищных соседей. Вот истинное происхождение украинского казачества, а не удальство и разгул, о котором любят распространяться наши сочинители. В этом лёгком эскизе экономического быта Речи Посполитой заключена вся суть её истории.

Если бы, сытые паны способны были понимать голодного они бы обратились к правилу: живи и жить давай другим, которое лежит в основании всякой ассоциации умственного и физического труда. Если бы и наши историки не были городскими питомцами, они бы поняли, как горько приходилось казакам удальство, доставляющее литератору красноречивые тирады. От добра добра не ищут, и в наше время нет казачества, например, хоть бы в Северной Америке, вовсе не от нравственного превосходства янки над запорожцами, а от успехов экономических понятий, усвоенных администраторами и даже финансистами. Если бы в Таврическом Херсонесе продолжала развиваться греческая культура, вместо засевшей там татарщины, — наверное, даже слово казак не было бы известно современному нам человечеству; а те казаки, которые завоевали для Московии Сибирь, благодаря московским порядкам, угнетавшим врождённую в человеке предприимчивость, — без сомнения, не ходили бы так далеко за добычей и, под влиянием культивированных соседей, сделали бы, в качестве хозяев, гораздо более ценные приобретения для обширной пустыни, называющейся в наше время Российской Империей. Казачество, этот продукт отатаренной пустынности русских владений выкохалось среди трёх громадных, но беспорядочных хозяйств: poluische Wirthschaft; moskauische Wirthschaft, tartarische Wirthschaft.

Славяно-татарская беспорядочность, а не дух рыцарства, как это приятно утверждать одним, не дух разбойничанья из ненависти к государственному началу, как это официозно говорят другие, и не то поэтическое удальство, которое представляется историкам, художничающим без юса в своём художестве. [239] Польские администраторы были или рыцари, или государственники, или кабинетные мыслители; поэтому они так и совпадают во взгляде на казачество с нашими, впрочем, достопочтенными тружениками на разнообразной почве исторических изысканий (я не говорю — исследований). У них на столе лежало римское право, каноническое право и своё любезное książęce, или иначе польское право; но не лежали и не могли лежать основания политической экономии. У наших историков, равным образом, столы завалены легендами старыми — летописями, легендами новыми — прагматической переработкой старых и всевозможными политическими трактатами; но, судя по высказываемым ими понятиям об отношениях сословий в описанные ими времена, в собрании их книг остаётся та же неполнота, как и у польских администраторов, не смотря на то, что политическая экономия, неведомая магнатам, открывает в наше время новую будущность человечеству.

Казаки, как люди, стоящие непосредственно у дела, лучше наших историков понимали, что корень зла для успехов культуры заключается в нелепом хозяйничанье турок и татар, при котором невозможно было удержать даже тех портов черноморских, которыми владели старые литовские князья до падения Царьграда. Претвичу в его реляции и Дашковичу в его докладе на пётрковском сейме не доставало только некоторых аксиом Кэне или Адама Смита, чтобы их речи приняли оборот философский. Если бы войны, которых Польша предпринимала так много, ведены были во имя хозяйства, промыслов и торговли, то есть с целью охранения их от разорителей, а попросту для того, чтоб уничтожить хозяйничанье хищное и чужеядное, водворившееся на поприще древней культуры, то есть, если бы возможна была для панов мысль — заменить военную казацкую добычу продуктами домашнего труда, другими словами — дать их врождённой предприимчивости работу у себя дома; то вид обширной площади от Вислы до Урала, конечно, был бы в наше время иной.

Само собой разумеется, что казаки, также как и паны, не понимали сущности своего дела и той задачи его, которая раскрывается лишь нашему сравнительно просвещённому времени; но, поставленные силой вещей в необходимость бить в известную сторону, они действовали практичнее государственных теоретиков, которые, находя полный простор для собственной предприимчивости, отечески уговаривали казаков подавить в себе это благородное начало прогресса, а за непослушание карали их, как за зловредные шалости. Представителями и даже инстигаторами правительственной теории были коронные гетманы, которые, не смотря даже на такую учёность, какой обладал Ян Замойский, и на такой природный гений, каким одарён был Жолковский, естественно, были такими же младенцами в экономических понятиях, как и прославленный тупыми перьями Карл V, как и превознесённый ими великий Сюлли, эти знаменитые притеснители всемирной торговли и промышленности. Коронные гетманы были русинского происхождения и получали своё военное образование на русском пограничье Польского государства в борьбе с напором азиатской силы; но умственная образованность приходила к ним оттуда, где подвизались эти предводители эксплуатации слабейшего и безоружного.

[229] Там (в Остроге) Конашевич час не малый живши, И наук в письме нашом Словенском навыкши, Потом, видячи ся быть способным до мензства, Шол до Запорозкого славного Рыцерства…

[230] Ни одного историка не остановило в полёте религиозной фантазии полное отсутствие слова казак со стороны православных во всех актах и письменах, предшествовавших Брестской унии и последовавших за ней. Критике исторических источников, и сочинений предстоит у нас трудное дело: она сломает не один плуг, распахивая многовековую залежь умственной лени историков-анекдотистов.

[231] Смотри сборник, напечатанный в Вильне 1585 года в типографии Мапоничей.

[232] См. т. I, стр. 48.

[233] См. в приложениях ко II-му тому письмо князя Острожского от 2 марта 1596 года.

[234] См. т. I. стр. 235.

[235] Так как тогда были ещё в свежей памяти опустошительные подвиги этих защитников православия в православной Московщине, то казакам дано только 300 рублей «лёгкого жалованья», и «светлых царских очей» они не удостоены видеть.

[236] Лучший вариант этой надписи находится под старинным изображением запорожца, хранящимся в варшавской библиотеке графов Красинских. Надпись, напечатанная в І-м томе «Записок о Южной Руси», списана мною с малёванного запорожца, находящегося в собрании местных изображений в доме князя Воронцова, в Мошнах, где я, во время оно, в качестве неизвестного посетителя, нашёл самое радушное гостеприимство у просвещённых людей, управлявших тогда Мошенским имением. Когда я благодарил их за удовлетворение моему любопытству и за содействие в разведывании местной старины, мне отвечали, что они только исполнили наказ благородного владельца.

[237] Соб. посл. Иак. I, 27.

[238] «Volumina Legum» изд. Огрызко, III, 403.

[239] См. выше, стр. 208, примеч. 2.