Политика и рынки. Политико-экономические системы мира: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Второе обстоятельство — ни одна из возможностей обмена не может быть значительно выгоднее любой другой — делает свободу зависимой от конкуренции. В этом отношении аргументация либералов верна: свобода в рыночных системах существует только в том случае, когда каждый в состоянии избежать принуждения со стороны любого покупателя или продавца, обратившись к другому покупателю или продавцу. Если такое утверждение дает надежду на расширение свобод человека, из него также следует, что неразвитые рынки рабочей силы являются врагами свободы во всем мире. Безземельные сельскохозяйственные работники в большинстве стран остаются зависимыми в добывании средств к существованию от работодателей-землевладельцев, которых слишком мало, чтобы они конкурировали друг с другом. Этим объясняется, например, тот факт, что в течение двадцати пяти лет существования демократического национального правительства Индии миллионы сельскохозяйственных работников часто уступали землевладельцам контроль над местным самоуправлением, терпели от них избиения и другие унижения и соглашались на грабительские условия найма.

Ограниченные возможности предложения

Почему же неразвитые рынки рабочей силы столь сильно ограничивают свободу? По двум взаимосвязанным причинам. Во-первых, в рыночных системах на карту поставлены средства к существованию. Во-вторых, сотни миллионов людей в поисках средств к существованию не могут предложить ничего другого, кроме своего труда; эта очевидная истина долгое время замалчивалась. Безземельным неимущим работникам для защиты своих свобод на рынке остается полагаться только на свой труд. В таком же положении находятся миллионы промышленных рабочих. В такой богатой стране, как США, в начале 1960-х годов лишь около 3 процентов семей имели активы в 50 000 долларов, а активы 75 процентов семей составляли менее 5 000 долларов¹⁴.

Маркс понимал ошеломляющее значение этого простого факта; представителей классической либеральной мысли этот факт смущал. Приносящая доход собственность является оплотом свободы только для тех, у кого она есть!^* Те, у кого собственности нет, уязвимы для принуждения в условиях дефицита рабочих мест и нестабильности рынка труда. С этой точки зрения пособия по безработице и другие программы социального обеспечения необходимы для поддержания свободы в рыночных обществах.

Высокая стоимость контроля

Любая попытка контроля над кем-либо в системе обмена стоит дорого, потому что желаемую реакцию вызывает лишь предложение чего-либо ценного. Осуществление контроля требует усилий на любом посту, в отличие от авторитарных систем, где предельные издержки осуществления контроля зачастую являются нулевыми. В некоторых авторитарных системах власть можно сохранить, лишь постоянно ее реализуя, в противном случае издержки слишком высоки.

Власть как крайность

Еще одним взглядом на свободу в рыночных системах является гипотеза о стране без денег и рынков. Подумайте о том, например, как решить некоторые характерные проблемы при распределении жилья среди населения в рамках такой системы. Как решать, кому что давать? Наделять ли каждого индивидуума, независимо от возраста, комнатой или неким стандартным метражом? Или распределение должно зависеть от возраста и семейного состояния? Выделять ли человеку жилье рядом с местом его работы или по соседству с его друзьями и родственниками, внутри смешанной или внутри стратифицированной социально-экономической группы? Или, предположим, кто-то хочет совершить поездку. Кто должен иметь право на проезд? На каких основаниях? Как часто? На самолете или на автобусе? Представьте, что кто-то хочет напечатать книгу или брошюру. Кому следует давать разрешение на пользование услугами редакторов, наборщиков, агентов по распространению и транспортных служб? Кому можно позволить стать артистом, музыкантом, священником, профсоюзным организатором или партийным функционером?

Все эти решения, которые рынок оставляет на усмотрение индивидуумов, теперь должны приниматься правительством. Любая деятельность с привлечением дорогостоящего оборудования, других ресурсов или помощи других людей, помимо любезности членов семьи и друзей, требует разрешения правительственного чиновника. Называйте нас свободными или нет, но отсутствие денег и рынков изменяет наш образ жизни. Сейчас мы привыкли добиваться результата ежедневно принимаемых решений путем обмена, а в иных условиях мы вынуждены будем просить официального разрешения бюрократов на каждый свой шаг.

Это весьма схематичное изложение темы обмена и рынков и их функционирования в обществе представляет собой начальный раздел анализа рыночно ориентированных обществ.

Глава 4

СИСТЕМА УБЕЖДЕНИЯ И НАСТАВНИЧЕСКИЕ СИСТЕМЫ

Убеждение как система контроля

Символом власти является слово, а не винтовка. Государственным деятелям часто приходится много читать, писать, слушать и выступать. Людям, находящимся у власти, поступает огромное количество корреспонденции, призванной их в чем-либо убедить. В письмах могут быть факты, аналитические материалы, мольбы, увещевания, ложь — и ответы на такие письма соответствуют их содержанию. Иногда власть предержащие остро нуждаются в информации. Например, чиновник, который получает должность в сфере кредитно-денежной политики, попадает в зависимость от людей, которые могут объяснить ему сложности, возникающие при кредитовании и распределении денежных потоков. Когда между различными органами власти идут длительные переговоры, взаимное приспособление становится возможным благодаря убеждению. Факты, анализ, идеи и неправильная информация оказывают свое воздействие даже тогда, когда такой эффект является ненамеренным, просто потому, что все мы постоянно реагируем на изменения в окружающем мире.

Человек — «животное понимающее», а культура — это система накопленных знаний, и поэтому убеждение касается не только властных систем, но и каждого аспекта поведения человека. Одни ученые описывали политическую систему как кибернетическую систему коммуникации и обратной связи¹, другие пытались охарактеризовать все человеческое взаимодействие как коммуникацию или убеждение в широком смысле этого слова². И тем не менее в качестве метода социального контроля убеждение не играет столь же определяющей роли в какой-либо сложной системе, какую обмен играет в рыночной системе или власть — в государственном управлении.

Ниже мы обсудим роль убеждения в деятельности демократического правительства. Некоторые исследователи демократии (среди них лорд Брайс) определяли демократию как «управление путем дискуссии». Позже мы также рассмотрим вопрос о важной роли убеждения в форме коммерческой рекламы в рыночных системах.

Однако реклама — лишь первая из двух всеобъемлющих программ убеждения, не существовавших до XX века. Обе они функционируют непрерывно, имеют широкий круг целей, характеризуются привлечением огромных ресурсов. Второй такой программой является массированная, управляемая из единого центра, всепроникающая политическая индоктринация — идеологическая обработка. Убеждение второго вида — это главный инструмент тоталитаризма, или — чтобы избежать противоречий, возникших вокруг этого термина, — назовем их системами, для которых характерны чрезвычайные меры, предпринимаемые элитами для утверждения власти столь широкой, глубокой и неограниченной, что для этого подавляется влияние церкви, профсоюзов, общественных объединений, школы и даже семьи³. В подобном виде убеждение становится определяющим элементом всей системы.

Почти 150 лет назад Токвиль предсказал появление такой системы. Это была не случайная догадка, а результат изучения социальных механизмов, действовавших тогда в демократическом обществе. Факт такого прогноза заставляет предположить, что нацизм в Германии и фашизм в Италии — это вовсе не единичные случаи, которые вряд ли повторятся, а варианты предсказуемого развития событий, еще одним из которых является коммунизм. Наряду с коммунистическими государствами фашистские системы могут оказаться предвестниками монолитных авторитарных систем, которые распространятся по всему земному шару. «Огромная охранительная власть простирает длань надо всем обществом». Она «подавляет, обессиливает, гасит, оглупляет народ»⁴.

Нацизм в Германии и фашизм в Италии использовали все насильственные формы власти вплоть до террора против различных этнических и политических меньшинств. Но их контроль над широкими массами лучше охарактеризовать словами Токвиля как «дотошный, регулярный, отеческий и мягкий». В рамках данного типа контроля индоктринация применялась для овладения умами людей, чтобы они «добровольно» делали то, к чему их в противном случае пришлось бы принуждать более жесткими методами контроля. Нацизм стремился подавить все альтернативные источники убеждения, а затем через радиопередачи и массовые помпезные зрелища занялся формированием умов своих подданных. Руководство Германии, вероятно, добилось более широкого охвата населения политическими радиопередачами, чем любая другая страна в тот период. В первый год своего пребывания на посту рейхсканцлера Гитлер лично выступил по радио пятьдесят раз⁵. Все эти мелкие факты, возможно, явились началом новой эры.

Фашизм — это форма авторитарного контроля, приспособленная к эпохе демократии. Там, где граждане образованны, информированы и достаточно честолюбивы, чтобы требовать демократии, — как обстояло дело в Германии и Италии, — авторитарному правительству необходимо убедить их в том, что они не хотят демократии⁶. Прежний метод — отказ в удовлетворении политических требований — потерял действенность. Фашизм — не просто альтернатива демократии, он дитя демократии. Если бы не появились демократические требования и возможности, фашизм никогда бы не родился. Основная мысль направленной против демократии фашистской идеологической обработки проста: подчинение единоличной власти и особенно подчинение одной воле — фюрера⁷. Девиз итальянского фашистского государства гласил: «Все для государства, ничего против государства, никого вне государства».

Мы увидим, что программы идеологического воздействия, осуществляемые в коммунистических государствах, также препятствуют исполнению желаний народов, сохраняя единоличную власть путем контроля над умами, без чего она оказалась бы неустойчивой. И все же убеждение, осуществляемое коммунистами, отличается от фашистского. Оно не занимается неприкрытым возвеличиванием единоличной власти. Вместо этого оно обещает демократическое будущее. Оно не возвеличивает элитизм. Вместо этого на практике активно проводится сокращение неравенства в некоторых сферах и даются обещания осуществить то же самое и в других областях. И это, как мы убедимся, гораздо сильнее воздействует на человека, чем фашистское убеждение. Его не наставляют словами, приписываемыми Гитлеру: «Думай своей кровью!» Ни Ленин, ни Мао, ни Кастро, ни ранний Сталин — никто из них не был Гитлером. Все они высказывались в духе эгалитарных, а иногда и демократических устремлений, чего никогда не делал Гитлер; и у нас нет никаких оснований считать их речи более лицемерными, чем высказывания деятелей вроде Черчилля, де Голля или Рузвельта.

Поэтому нам нужно рассмотреть возможность того, что определенный вид коммунистического убеждения, или индоктринации, действительно отличается от фашистского и является признаком в корне иного взгляда на человека. Поскольку маоисты избрали убеждение основной формой социального контроля, нам необходимо тщательно рассмотреть и для упрощения дальнейших его упоминаний дать ему название, каковое в настоящее время отсутствует. Мы назовем его наставнической системой^*.

Наставническая система

Наставническая система в идеализированной форме представляет собой, коротко говоря, массированный односторонний процесс убеждения, в ходе которого немногочисленная просвещенная правящая элита инструктирует массы точно таким же образом, как Руссо советовал учителю заниматься образованием ребенка и воображал, как «высший ум» преобразовывает каждого индивидуума⁸.

В мире не существует вполне развитой наставнической системы. Это всего лишь не до конца реализованный элемент коммунистических систем. Это, скорее, устремление, чем достижение, чаще маскировка принуждения, даже террора, чем независимая система контроля. Она, однако, является наиболее характерным и центральным идеологическим элементом китайского коммунизма при Мао, оказавшим влияние на многих людей, которые отвергли европейский коммунизм как бюрократический и репрессивный. И тем не менее в моделях нового социального строя, созданных коммунистами, наставнические и обычные системы власти всегда смешаны. В Китае возник конфликт двух моделей. Если «культурная революция» была попыткой Мао утвердить первую модель за счет второй, представляется, что по окончании «культурной революции» Китай начал возвращение к обычной модели власти.

Чтобы проиллюстрировать возможности метода организации, основанного в чрезвычайной степени на одностороннем процессе убеждения, нам понадобится создать ее упрощенную картину или модель. Она должна быть как можно более краткой и вызывать как можно меньше вопросов. Мы будем исходить из постулата, что элита является просвещенной в том смысле, что она информирована не меньше, чем руководство демократических стран, и с не меньшим уважением относится к фактам и обоснованным выводам. Мы предположим также, что элита не проводит умышленную и широкомасштабную эксплуатацию масс, хотя она может давать рационалистическое объяснение эксплуатации или изредка скатываться к ней. Мы не станем исходить ни из предположения о ее полной компетентности в том, что лучше для масс, ни об отсутствии конфликта между элитой и массами.

Наставническая модель оказывается несколько более сложной, чем можно было бы предположить. Простой замены власти на убеждение в рамках обычной модели иерархической системы недостаточно. Как только производится такая замена, происходят и другие изменения.

Описывая их, мы будем в непропорционально большой степени опираться на примеры, заимствованные из опыта Китая, где наиболее ярко выражен наставнический элемент. Однако мы не намерены в этой главе описывать китайскую или иную политико-экономическую систему. Мы лишь предполагаем конкретизировать концепцию наставнической системы. Подобно авторитарной и рыночной системам, это абстракция; модель отбирает группу жестко связанных элементов из существующих в реальном мире смешанных систем.

Воспитание, новый человек и волюнтаризм

Наставническая система — это система социального контроля, осуществляемого путем одностороннего государственного убеждения, направленного не только на элиту или одну лишь бюрократию, а на все население. Это также система продвижения к предписанным из центра устремлениям, а не всеобщего участия в выборе целей общества.

«Убеждение», формально верное слово, вряд ли в достаточной степени отражает все разнообразие способствующих убеждению коммуникаций, применяемых в наставнической системе. Убеждение, информирование, идеологическая обработка, инструктирование, пропаганда, советы, консультации, увещевание, образование и контроль над мыслями — вот набор методов, рассчитанных на то, чтобы вызвать желаемую реакцию. Слово «воспитание» ближе любого другого слова к провозглашенным намерениям коммунистов, но нам придется писать его в кавычках, чтобы помнить: оно используется в целях маскировки.

[14] За исключением пенсионных прав и накоплений. Dorothy S. Projector and Gertrude S. Weiss. «Survey of Financial Characteristics of Consumers» (Washington, D.C.: Federal Reserve System, 1966), p. 100.

[*] Однако, согласно традиционной либеральной аргументации, контроль системы частной собственности над производством является рассредоточенным, и поэтому частная собственность является гарантией свободы, причем не только для тех, кто владеет этой собственностью, но и для тех, кто ею не владеет. (Friedrich A. Hayek. «Road to Serfdom». Chicago University of Chicago Press, 1949, p. 103. [Фридрих А. Хайек. Дорога к рабству: Пер. с англ. М.Б. Гнедовского. — М.: Экономика, 1992.—С. 83). Эти аргументы не принимают в расчет воздействие собственности на рыночные свободы тех, у кого собственности очень мало, или тех, кто никогда добровольно не воспользовался своей долей этой собственности.

[1] Karl W. Deutch. «The Nerves of Government» (New York: Free Press, 1963); and John D. Steinbruner. «The Cybernetic Theory of Decision: New Dimensions of Political Analysis» (Princeton, N.Y.: Princeton University Press, 1974).

[2] Norbert Wiener. «Cybernetics» (Cambridge, Mass.: MIT Press, 1948); [Норберт Винер. Кибернетика, или управление и связь в животном и машине. — 2-е изд.: Пер. с англ. И.В. Соловьева и Г.Н. Поварова. — М.: Советское радио, 1968].

[3] О концепциях тоталитаризма, см. в: Carl J. Friedrich, Michael Curtis, and Benjamin R. Barber. «Totalitarianism in Perspective» (New York: Praeger, 1969).

[4] Alexis de Tocqueville. «Democracy in America», vol. 3 (New York: Vintage Books, 1945), pp. 336-337; [Алексис де Токвиль. Демократия в Америке: Пер. с англ. В.Т. Олейникова и др. — М.: Весь мир, 2000. — С. 497].

[5] Richard Grunberger. «The 12-Year Reich: A Social History of Nazi Germany, 1933-1945» (New York: Holt, Rinehart and Winston, 1971), pp. 401-402.

[6] Hannah Arendt. «The Origins of Totalitarianism» (Cleveland: World Publishing Company, 1958), p. 306; [Арендт, Ханна. Истоки тоталитаризма: Пер. с англ. И.В. Борисовой, Ю.А. Кимелева, А.Д. Ковалева, Ю.Б. Мишкенене, Л.А. Седова — М.: Центрком, 1996].

[7] Karl Dietrich Bracher. «The German Dictatorship» (New York: Praeger, 1970), p. 342.

[*] Вслед за Токвилем можно было бы назвать ее охранительной системой.

[8] Jean Jacques Rousseau. «Emile» (London: Everyman’s Library, J.M. Dent and Sons, 1969), pp. 84-85; and «The Social Contract» (New York: Hafner Publishing Company, 1947), p. 36; [Ж.-Ж.Руссо. Эмиль, или О воспитании, см. в: Ж.-Ж. Руссо. Педагогические сочинения. Том 1: Пер. с фр. П.Д. Первова, И.Я. Волевич. — М.: Педагогика, 1981. — С. 19-432. Об общественном договоре. Трактаты. Пер. с фр. Хаютина, В. Алексеева-Попова. — М.: ТЕРРА — Книжный клуб: Канон-пресс-Ц, 2000. — С. 543].