В горах Ештеда: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Словно ангел-хранитель, мать предостерегала его в нужную минуту. Он так никогда и не узнал, была ли то случайность, или же материнское чутье подсказало ей, что должно было твориться с ее сыном, когда он впервые вырвался на волю. Но так или иначе, ничего подобного с ним больше не повторялось. Товарищи могли сколько угодно насмехаться над ним, подзадоривать его — он всегда оставался самим собой. Спокойно выслушивал, когда его называли женским прихвостнем, сопливой девчонкой, а то и простой бабой… Но ни разу не принял участия в попойках или потасовках.

Вскоре Антош управлялся с хозяйскими лошадьми не хуже любого конюха. В деревне не могли надивиться: лошади у него были до того ухожены, что прямо лоснились. Кто бы ему ни повстречался, всяк останавливался и долго смотрел вслед красивой упряжке. А он души не чаял в своих конях и почитал их лучшими друзьями. Разговаривал с ними ласково, будто с родными братьями, а стоило какой лошади заболеть, он уже озабоченно принимался готовить отвары из разных лекарственных трав. У него была счастливая рука: обычно эти снадобья помогали. Скоро слух о его умении лечить лошадей разнесся по всей округе, и подчас не только соседи, но и помещики из отдаленных имений посылали к старосте за молодым батраком.

Остальным работникам это не слишком нравилось. Поговаривали, будто с его врачеванием не все чисто. В усадьбе следили за каждым его шагом, но ничего подозрительного обнаружить не могли. А уж в ночь на страстную пятницу за Антошем глядели во все глаза: не встанет ли на рассвете, не отправится ли в лес подстрелить сову? Ведь известно — ежели кто подстрелит в это утро сову, высушит ее печень, растолчет в порошок зуб, взятый непременно у покойника, да не обыкновенный зуб, а с четырьмя корнями, и потом все это подмешает в корм лошадям, у того они целый год будут как с картинки.

Правда, в страстную пятницу Антош и на самом деле вставал до зари (в ту же пору он поднимался, впрочем, каждое утро), но со двора выходил только после полудня. Обычно в страстную пятницу он возил старостиху с дочкой в Дуб, помолиться у гроба господня[2].

Больше всего удивляло людей умение Антоша перекусить у коня каштан — маленькую косточку, что вырастает над копытом и очень мешает лошади; срезать ее, говорят, нельзя. И родился-то парень не в ночь на Филиппа и Якуба! Да и делал все в открытую: любой сколько угодно мог пялить на него глаза, хотя каждому ведомо, что нужно три ночи кряду готовиться к этому тайком, не подпуская близко даже домочадцев. Так по крайней мере до сих пор поступали все, у кого был подобный дар. Антоша расспрашивали, что он такое особенное знает — ведь без колдовства тут обойтись не могло. Но юноша только смеялся и отвечал, что тут нужны лишь крепкие зубы да сноровка, и еще добавлял, что, мол, вообще ни в какие чары не верит. Многим не нравились его дерзкие речи, а старостиху такая самонадеянность прямо бесила. Всякий раз она строго выговаривала Антошу, когда он признавался, что не верит ни в какие таинственные силы, кроме бога, под которым все мы ходим. И это тоже было в нем от матери. Возвращаясь с поля, она бесстрашно проходила с мальчиком мимо кладбища, не боялась перепутий, болот и колодцев, где обычно водится всякая нечисть. И ни разу им с матерью никто не повстречался и не привиделся. «Никого не бойся, кроме как незримого господа над собой», — говаривала ему мать. Антош и впрямь ничего не боялся, и это казалось его хозяйке почти святотатством. Сама же она была суеверна больше, чем подобает христианке: без примет не могла и шагу шагнуть, любую работу начинала с особого присловья. Сколько было ухищрений, когда она что-нибудь предпринимала! Ждала, пока месяц начнет убывать или, наоборот, прибывать, следила за полетом птиц, вслушивалась в кудахтанье кур, и лишь когда все счастливые знамения сходились, решалась исполнить задуманное.

Иной раз староста в шутку говорил, что Антош хоть и отпирается, а все же тайно прибегает к волшебству. Добряк имел при этом в виду волшебную силу усердия и трудолюбия. И говорил он так с полным основанием: ведь паренек стал его правой рукой. Без Антоша он уже почти не брался ни за какое дело, особенно с той поры, как начал ощущать странную слабость, сопровождавшуюся приступами болезненного кашля. Он обращался с Антошем скорее как с приказчиком: прислушивался к его советам во время сева или жатвы, при купле и продаже скота и в прочих хозяйственных делах. Насколько Антош стал теперь необходим старосте, можно судить хотя бы по тому, что когда подошел рекрутский набор, хозяин заплатил за молодого батрака солидный выкуп. Ну и дивился же народ по всем окрестным деревням: не часто случалось, чтобы хозяин так жаловал простого работника. А Ировцова до того благодарна была старосте, что предложила — пусть, мол, служит ее сын за одни харчи. Вряд ли бы она пережила, если бы Антоша забрали в солдаты и увезли на чужбину, где на каждом шагу ему угрожали раны телесные и душевные. Но староста и слышать об этом не захотел.

Все односельчане хвалили Антоша, только девушки на него обижались. Парень был — загляденье, красивей, пожалуй, не найти во всей округе. Девушки еще издалека встречали его улыбкой, на вечеринках сами приглашали танцевать, а он их словно бы и не замечал! Не оказывал им никакого внимания! Танцевал, веселился и шутил, когда выпадал подходящий случай, но сам такого случая никогда не искал. И дальше шуточек не заходил ни с одной. Ни одна не могла похвастать, что Антош попросил разрешения поцеловать ее или хотя бы шепнул ей на ухо нежное словечко. И девушки часто жаловались на него старостихе.

— Отчего ты такой гордый? — не раз спрашивала его хозяйка. Она бы и сама хотела знать, что стоит за холодностью Антоша, поистине удивительной для его возраста. — Все девчата домогаются тебя, а они тебе вроде бы и не нужны вовсе.

— И верно, не нужны, — равнодушно соглашался Антош и по-прежнему возвращался с вечеринок один. Как ни допытывалась хозяйка, иного ответа она от него не дождалась.

Дочка старосты Марьянка с возрастом не стала ни крепче здоровьем, ни милее нравом, ни краше лицом. Так и осталась она неприглядной пигалицей. Все кумушки в один голос твердили, будто это бог карает родителей: зачем поженились, коли состоят в близком родстве. Старостихе было за тридцать, когда она начала выезжать с дочкой, чтобы присмотреть женихов да показать им свой товар, однако рядом с дочерью она выглядела сестрой — лишь самую малость постарше. В молодые годы старостиха была чудо как хороша собой, щеки у нее до сих пор цвели, словно пионы, глаза будто яхонты, зубы что молоко; кто ее не знал, принимал за молодуху, а то и за девушку.

Старостиху начинало злить, что со всех ярмарок и церковных праздников они возвращаются без жениха. Правда, дочка ее не слыла красавицей, но старостиха полагала, что женихов у нее будет хоть пруд пруди. Как-никак она была старостова Марьянка, а по мнению матери, одного этого было достаточно, даже если бы за девушкой не давали никакого приданого. Невнимание женихов оскорбляло старостиху, и после таких выездов она дулась, ни с кем не разговаривала. Марьянка не смела показаться матери на глаза, старостиха злилась на нее, точно та сама во всем была виновата. Старосте тоже частенько доставалось из-за дочки: приходилось выслушивать от супруги не слишком приятные слова, И только сама девушка, которой все это касалось более других, была совершенно равнодушна и к материнскому гневу и к невниманию женихов. Если карманы Марьянки были полны засахаренного миндаля, она ничего больше от жизни не требовала. Целыми днями, словно белка, щелкала она свои орешки, ни к чему иному не проявляя ни малейшего интереса.

Убедившись, что дочь не найдет себе подходящую пару, старостиха решила раздобыть жениха другим способом. Тайком стала она совещаться с деревенскими свахами, которых до той поры гнали с порога взашей. Ей не терпелось переплюнуть соседок: выдать дочь раньше, чем то выдадут своих более красивых невест. И она уламывала старосту, пока не настояла на своем. Слишком-то долго уговаривать его не пришлось, староста не привык ей перечить. Не противился он и на сей раз, только погрустнел, однако позволил жене поступить так, как она находит лучше, — ведь она мать.

Марьянке еще и шестнадцати не исполнилось, когда справили ее свадьбу с одним мельником из окрестностей Ештеда. Если верить молве, мельница у него — настоящая крепость и нет за ней ни крейцара долгу. Но хоть и богат был мельник, о нем самом ходило немало дурных слухов. Все говорили о его скупости, корыстолюбии, необычайном жестокосердии. Дескать, даже отца родного, который передал ему хозяйство и жил потом в его доме, он держал впроголодь. И умер-то старик с горя, что вырастил такого неблагодарного сына.

Но старостиха упрямо не желала ни к чему прислушиваться. Ведь подтвердись эти слухи, они могли бы помешать замужеству дочки. И для всякого, кто заявлялся с подобными речами, у старостихи был один ответ: просто, мол, зависть не дает людям покоя, потому как ее Марьянке достанется муж, равного которому не сыщешь во всех Лужицких горах. Пускай люди злословят про мельника — все-таки он не мот, не ветрогон вроде иных соседских сынков, что не только сорят деньгами по трактирам, а еще и за других платят, лишь бы повсюду трубили об их щедрости. Она делала вид, будто могла любого из этих парией выбрать дочке в женихи, да вот ни одного не признала достойным. Не найдя в ней сочувствия, доброжелатели смолкли. Свадьба была пышная, пировали целую неделю, а потом новобрачные уехали на хутор мельника, взяв с собой и старую няньку. Молодая хозяйка не могла без нее обойтись.

С той поры, как Марьянка переселилась на равнину, прошло несколько месяцев. И тут староста неожиданно захворал, да так тяжело, что совсем слег. Жена пыталась избавить его от кашля и болей в сердце всевозможными домашними средствами, но на сей раз они не помогали. Пришлось послать в город за доктором.

Доктор приехал, осмотрел больного и не сумел скрыть озабоченности. Он стал подробно расспрашивать, как протекала болезнь, и старостиха заметила, что с каждым ответом он все больше мрачнеет. Сердце ее сжалось: за всю свою жизнь она ни разу не изведала ни горя, ни печали, до сих пор ей во всем сопутствовала удача. И вдруг — словно под ногами разверзлась пропасть. Однако, услыхав, что доктор прописывает мужу лекарство и сулит скорое выздоровление, она поспешила убедить себя, что испугалась напрасно. И все же решила проводить доктора до коляски и сказать ему, что не пожалеет денег, лишь бы муж поскорее встал на ноги. Тот ничего не ответил, только спросил, все ли дела ее супруга приведены в порядок.

Нельзя было не понять, что означает этот вопрос, и от неожиданного испуга старостиха рухнула наземь, словно подкошенная; служанки с трудом привели ее в чувство. Едва придя в себя, она вырвалась от них, бросилась в комнату мужа и вместо того, чтобы как-то исподволь помочь ему примириться с богом и людьми, громко стеная, упала перед кроватью на колени и двое суток не вставала. К исходу третьего дня староста навеки закрыл глаза. Умирающий сам утешал ее и даже в последний свой час уговаривал не кощунствовать, проявляя столь безмерное горе, и не гневить бога, который мудрее нас.

При первом известии о болезни старосты мельник приехал в горы. Удостоверился собственными глазами, что тесть совсем плох, и, не промешкав в усадьбе и четверти часа, отправился в город. Составил у адвоката дарственную на усадьбу и условия сам оговорил. В тот же день он вернулся к умирающему и в присутствии двух свидетелей прочел бумагу вслух, после чего попросил, чтобы они скрепили ее своими подписями. Спросил и у старостихи, согласна ли она со всем, что сказано в дарственной; та отвечала лишь душераздирающими криками. При желании их можно было принять за согласие. Такое желание было и у мельника и у свидетелей, заранее старавшихся снискать благоволение богатого хозяина. По крайней мере никто из них не нашелся, что возразить, когда мельник объявил о своем намерении отвезти бумагу адвокату: пусть, мол, после смерти старосты занесет все это в нотариальные книги.

Едва гроб с телом старосты опустили в землю, как зять уже занял его место в усадьбе, а мельницу передал на попечение надежного помощника. С первых же дней стало ясно, сколь правы были те, у кого не сыскалось для мельника ни единого доброго слова. Для начала он резко снизил жалованье работникам, а нищим приказал объявить, что милостыню у него будут подавать лишь в страстную пятницу. Кроме того, он решил вырубить большой участок леса, чтобы на вырученные деньги заплатить налог с наследства. Зачем ему залезать в собственный карман или тратить деньги, доставшиеся по завещанию! Главное, сразу же получать прибыль.

Действиям мельника никто не противился. Жена его была неразумным ребенком, а теща тенью бродила по дому, точно у нее помутился разум. Нежданный удар судьбы совершенно потряс ее. Она не притрагивалась к еде, которую служанки ставили на отведенный ей зятем стол в углу, за печью, и жива была лишь несколькими глотками молока — да и те почти насильно заставлял ее выпить Антош.

Юноша и сам в глубине души испытывал отчаяние: а тут еще на него свалились другие заботы. Для нового хозяина он был бельмом на глазу. Мельник и прежде с ненавистью подмечал, что тесть советуется с Антошем, точно с собственным сыном, а старостиха смотрит на этого батрака приветливее, чем на зятя. Ясно было: новый хозяин хочет избавиться от Антоша, да не видит пока, к чему придраться. С того дня, как мельник стал управлять усадьбой, Антош старался не выделяться среди других батраков, ни во что не вмешивался, ничего не делал без его приказания и работал за троих. Но от этого мельник не стал относиться к нему лучше. Антошу передавали, будто новый хозяин в разговоре с графским управляющим заявил, что палец о палец не ударит, если молодого батрака заберут в рекруты. И еще насмешливо добавил — дескать, из парня выйдет лихой драгун.

Похоронив второго своего отца, юноша не смыкал по ночам глаз и горестно размышлял о странной злонамеренности человека, которому не сделал ничего дурного. Днем и ночью ломал Антош голову, как поступить: то ли остаться в деревне и ждать, что будет дальше, то ли уйти, пока не поздно. Он не мог просить совета у матери — боялся ее напугать. Ведь она была уверена, что ему уже не грозит никакая опасность. Сколько раз благословляла она старосту, по-отечески уберегшего ее сына от горькой участи. Разве мог Антош одним махом разрушить ее спокойствие? Хоть бы поговорить с хозяйкой! У той в подобных делах немалый опыт. При жизни старосты не проходило недели, чтобы в их доме не решалась судьба какого-нибудь новобранца, — кому, как не старостихе, знать все уловки да увертки. Но каждый раз, когда он обращался к ней, ответом ему был лишь тупой, остановившийся взгляд. Антош видел, что она его не понимает, а может быть, и не слышит. Тревога его все возрастала: зашумит ли что ночью на дворе, или днем покажутся вдали два-три незнакомых человека — он уже пугается, не за ним ли это. Антош думал, что долго не выдержит. Постоянное напряжение отнимало у него силы, разрушало здоровье, в голове порой кружились такие дикие мысли, что становилось страшно за себя… И вдруг все круто изменилось.

Миновало шесть недель со дня смерти старосты, а жена его все еще ходила как потерянная. Прежде она и мысли не допускала, что бог покарает ее и отнимет супруга, к которому она привыкла, без которого но могла себе представить жизни. Куда ни посмотрит, о чем ни подумает — всюду ей не хватает мужа. Со всей страстью отчаяния вспоминала она его ласковое лицо, его умиротворяющий голос, его спокойную приветливость в обхождении с людьми. Только теперь она в полной мере оценила его доброту, его миролюбивый характер и начала понимать, что вряд ли бы ей жилось так хорошо на этом свете, если бы между остальными людьми и ею не стоял муж, всегда старавшийся спокойно уладить и исправить то, что напортит она со своим вздорным характером. Старостиха поняла, каким добрым духом был для нее муж, и с тех пор, как его не стало, страшилась земной юдоли. В ее молитвах за упокой души усопшего звучал порой дерзкий ропот против бога, так беспощадно и неожиданно отнявшего у нее мужа, да и против самого мужа, внявшего зову смерти и покинувшего ее. С утра до поздней ночи просиживала она возле могилы старосты, и сердце прохожего замирало от жалости, когда он слышал горькие рыдания вдовы. Даже те, кто прежде недолюбливал старостиху, отныне смолкли, тронутые ее безутешной печалью.

Однажды в полдень старостиха возвращалась с кладбища домой. В подоле она несла немного мать-и-мачехи, называемой здесь «щечками девы Марии». Когда она присела отдохнуть на лугу близ дороги, взгляд ее случайно упал на эту траву, и ей пришло в голову нарвать лакомого корма для коровы, которую особенно любил покойный муж. Он кликал корову Графинюшкой — за то, что та всегда гордо закидывала морду, словно считала себя лучше других коров.

Придя домой, вдова первым делом заглянула в хлев, но Графинюшки там не было. Скотница сказала, что несколько дней назад новый хозяин продал ее.

Старостиху это известие страшно огорчило.

— Если бы я знала, что ты собираешься продать Графинюшку, — обратилась она к зятю, войдя в горницу, где он как раз садился с работниками обедать, — я была бы первой покупательницей.

И заплакала.

— А что такое? — резко спросил зять. — Разве вы не получаете, как положено, свое масло и молоко? Вашего содержания и на пятерых бы хватило. Из того, что я вам даю, вы могли бы добрую половину раздарить или продать. К чему вам еще и корова?

— Я не жалуюсь, мне всего довольно, — ответила вдова. — Корову я купила бы только потому, что ее любил покойный муж. Единственно в память о нем я бы кормила Графинюшку до самой ее смерти.

[2] В католических церквах на пасху устанавливается изображение гроба Христова. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примечания переводчиков. — Ред.)