В горах Ештеда: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

С тех пор как старостиха переменилась к Антошу, он никогда не позволял себе сказать «наше хозяйство». И жена его уже не поправляла.

— Не о том речь. Я сама знаю, что могу и чего не могу. Но я не потерплю сраму в своем доме…

— Какого сраму?

— Не тебе спрашивать!

Антош и впрямь больше ни о чем не спрашивал, только перестал одеваться. Он почувствовал, что опять надвигается гроза! Но хотя старостиха не могла не заметить, как изменился он в лице, это ее не остановило.

— Какая-нибудь грубая девка, не дорожащая своей честью, мне не нужна, таких у меня полон дом. А воспитанной девушке, которая по-настоящему заменила бы меня в доме и возле детей, я не хочу портить жизнь…

Это уже переходило всякие границы. Антош не мог больше притворяться, что не понимает намеков. Терпение его было на исходе. И с угрозой в голосе он произнес:

— Похоже, ты надумала подразнить меня веселой шуткой… Но не забывай, жена — много зла произошло оттого, что люди шутили невпопад.

— Я не шучу, — упрямо настаивала она.

Антош резко поднялся со стула, спустив на пол мальчиков, которые вскарабкались к нему на колени. Полуодетый, он вышел в сад — хоть немного остыть. Чувствуя, что с ним происходит недоброе, дети расплакались. Тогда мать, не зная, на ком бы выместить свой гнев, заперла их в темный чулан и не выпускала почти час, пока не вернулся Антош. Он выглядел так, словно за это короткое время перенес тяжкую болезнь.

— За что ты наказала детей? — спросил он жену, когда, заплаканные и напуганные, они забрались в постель и заснули, обессилев от горьких слез.

— Не твоя забота, — вызывающе бросила старостиха.

Антош опять побледнел, но потом овладел собой.

— Одевайся живей, — сказал он, с величайшим трудом сдерживаясь и думая только о том, чтобы хоть в этот день избежать унизительной сцены. — Я встретил в сенях человека, которого прислал трактирщик. Соседи уже справлялись о нас. Придется поторопиться.

Это не было простой уловкой; трактирщик, дальний родственник старостихи, действительно послал за ними, поскольку, и верно, о них уже спрашивали. В храмовый праздник каждый хозяин должен явиться со своей женой к музыке, что бы там ни случилось. Если кто из них придет один или тем более оба не покажутся, на то должна быть очень веская причина, иначе об этом будут повсюду судачить. Не прийти — все равно что во всеуслышание объявить о разрыве, о семейной распре, которую больше не могут или не хотят скрывать. Стемнело, а старостиха с мужем все еще не показывались в трактире. Соседи начали шушукаться, а соседки допытывались от их работников, что, мол, там происходит. Служанки не заставили себя долго упрашивать и все доложили в подробностях. Вскоре весь трактир знал об очередной ссоре между Антошем и старостихой. Люди немало дивились ее легкомыслию: зачем возводить на мужа напраслину и только искушать судьбу, зачем попрекать Антоша любовницами, которых у него никогда не было. А молодые девушки шептались, что-де и поделом бы старостихе, кабы Антош нашел какую-нибудь пригожую молодку; вот бы она взвилась! Пускай печенка у нее лопнет со злости, пускай отправится к своей прабабушке!

Встретившись с посыльным от трактирщика, Антош подумал, что, наверно, весь сегодняшний вечер люди будут перемывать им косточки. Он взял себя в руки и, хоть был возмущен, как еще ни разу в жизни, снова попытался уладить все миром. Но и старостиха была раздражена больше чем когда-либо. Она тоже знала, как объяснят односельчане их отсутствие, знала, что ее завистницы только порадуются сплетням да пересудам. И все же не могла удержаться от язвительного ответа торопившему ее Антошу:

— Зря ты все сваливаешь на соседей — это твои полюбовницы ждут не дождутся тебя в трактире. Они-то и послали за тобой. Не так уж я глупа, как ты полагаешь.

Глаза Антоша сверкнули еще страшнее, чем в тот раз, когда он на кладбище клялся, что лишит жизни врага своего, а потом и себя. Рука его стремительно протянулась в угол, где стояла трость.

Старостиха вскрикнула и одним прыжком очутилась на запечье.

Этот крик привел Антоша в себя. Он отшвырнул трость и бросился к двери.

Долго стоял он в саду, ничего не видя, не слыша. Кровь стучала в висках; каждая жилка отдавалась болью. Без сил, без единой мысли прислонился он головой к дереву и тупо уставился вдаль. Взгляд его привлекли два огонька, поблескивавших сквозь ветви деревьев. Оттуда же доносились и веселые звуки, столь не похожие на бурю, бушевавшую в его груди. Он невольно распрямился и направил шаги в ту сторону, приближаясь к огонькам, как к целебному источнику. Огоньки, манившие его своим блеском сквозь ночную тьму, оказались окнами трактира.

Антош шел вперед, не замечая, что волосы у него всклокочены, что нет на нем ни сюртука, ни шляпы. С неодолимой силой его влекло в этот вихрь радости, к этому источнику ликования, в толпу молодежи, из среды которой он добровольно вырвал себя своей женитьбой. Странно закружилась голова, совсем как в тот раз, когда он впервые выехал пахать. И сейчас он твердил себе, но уже с бо́льшим основанием: довольно подчиняться, довольно гнуть спину; теперь наконец-то должны настать другие времена — пора свободы. Ах, он хотел пить ее большими глотками, вознаградить себя за все упущенное, испытать все соблазны. Его ждут девушки, карты, вино! Хотелось расшвыривать деньги полными горстями, сделать свою прихоть законом, ничего не жалеть, даже собственного здоровья. Хотелось стать главой самого веселого, самого бесшабашного сообщества молодых собутыльников, думающих только о нынешнем, а не о завтрашнем дне, только о себе, а не о других. До сих пор он презрительно сторонился этих парней, их жизнь представлялась ему пустой, никчемной, непонятной. Теперь он вдруг начал понимать прелесть такой жизни. Ему показалось, что только эти парни знают истину, поступают здраво и разумно. Все остальное — принуждение, глупость. Ведь человек живет только раз! Антошу не терпелось броситься в объятия товарищей.

Внезапно он остановился. Ему почудилось, будто чей-то голос зовет его. Он знал, слух его обманывает, но не мог не оглянуться. Молчаливо и грустно вырисовывался его дом на фоне темно-серого ночного неба, на котором не было видно ни звездочки. Да, с той стороны свистел ему в уши ледяной колючий ветер и резко швырял в лицо целые вороха влажных жухлых листьев, сорванных с деревьев жестоким дыханием осени. «Словно сама жена бросает их, издеваясь надо мной», — подумал Антош, но уже не в силах был отвести глаз от своего дома. Внутренним взором он проникал сквозь темные стены: нигде ни искорки света, пусто, темно, могильная тишина! Прислуга покинула дом, чтобы провести веселую ночь в трактире, дети спят в темной горнице и, наверное, всхлипывают во сне, если им снится сегодняшнее несправедливое наказание, а их мать… его жена…

Антош не хотел думать о жене, но не в силах был с собой совладать. Напоминал себе услышанные от нее нынче оскорбления, и все равно его мысль снова и снова возвращалась к ней. Он представил, как она забилась в угол за печкой, все еще дрожа от испуга, вызванного его резкостью, и плачет… Она была одна со спящими детьми во всем этом мрачном строении, совершенно одна… В целой деревне она одна оставалась дома, да еще в такой день, когда веселится даже последний нищий. Она была одна и плакала…

Сердце Антоша мучительно сжалось. Он вообразил себе эту безрадостную картину, и панцирь изо льда и терний, сдавливавший грудь, неожиданно распался. Образ плачущей жены вытеснил мечты о мимолетных радостях, навстречу которым он спешил минуту назад. Все это для него уже перестало существовать.

А какой веселой бывала прежде в этот день старостиха! Как, она отплясывала под музыку! Деревенские девушки просто не могли с ней равняться. Пока Антош был в усадьбе батраком, он не осмеливался пригласить ее на танец, но хозяйка всякий раз сама приглашала его. Выводила своего работника в круг, словно он был ей ровня, а ведь находилось столько желающих потанцевать с ней, и все это были самые уважаемые люди. Старостиху порицали за гордость, но Антош постоянно за нее вступался. К нему-то она была добра, точно мать, приветлива, словно сестра. Такой хозяйки не было ни у кого! А как хрустела накрахмаленная к этому дню рубашка, которую она что ни год ему дарила. Она отдавала ее вышивать в город — то красным шелком, то синим, а в последний год даже золотой нитью. То-то было охотников поглазеть, когда он с парнями стоял под липой у костела! Он живо представил себе, как она улыбнулась ему, проходя мимо после большой воскресной мессы; ее радовало, что столько парней с завистью разглядывают его рубаху.

Ни разу, ни одного-единственного разу за все годы, что он у нее служил, не слыхал он от своей хозяйки бранного слова. Если случалось ему по недомыслию допустить оплошность, она вступалась за него перед старостой, никто из батраков не смел поднять на него руку, а скотницам было велено управляться со своими обязанностями самим. Антош не прислуживал им, как это приходилось делать другим подпаскам. Во всем, во всем старостиха проявляла к нему расположение. И вот теперь, когда она возвысила его до себя, обеспечила ему беззаботную жизнь, подарила красивых детей, теперь, в этот праздничный день, она сидит одна и плачет. Он вновь говорил себе, что сегодня, когда на храмовом празднике веселится последняя нищенка, только она, его жена, самая богатая крестьянка в округе, сидит в полном одиночестве и… по его вине! За что он так жестоко ее возненавидел, чем она перед ним провинилась? Была злой, неряшливой, расточительной? Сейчас он не мог найти в ней ни одного недостатка. Просто она слишком сильно его любила и эта чрезмерная любовь была единственной ее виной. Отсюда все муки, оскорбления, ревность.

Дальше Антош не пошел. У самого порога трактира повернул назад. Старая привязанность, которую он с детства питал к старостихе, привязанность, которую сохранил, став мужчиной, пробудилась в нем с новой силой. Он чувствовал, что соединен с нею священными узами. Она была его воспитательницей, благодетельницей, супругой, матерью его детей. Ей он останется верен до конца дней своих.

Будто на крыльях летел он домой. «Прощу, забуду все навеки, и она должна забыть и простить. Пусть наши взаимные обиды развеются, как дурной сон. Договоримся и начнем новую жизнь. Наверняка она тоже поймет, что больше это продолжаться не может. Ведь своими выходками она едва не толкнула меня на жестокий поступок, которого я бы себе до самой смерти не простил. С нынешнего дня буду делать все, чтобы ее успокоить, и возьму с нее такое же обещание. Собственно, я сам единственный виновник этих раздоров. Ведь я прекрасно знаю, чего она хочет. Неужели мне трудно угодить ей? Подобно всякой иной женщине, она жаждет похвал, любовных утех и лести, а я добиваюсь, чтобы она стала твердой и серьезной, как мужчина, была бы мне скорее другом, чем женой. В этом моя величайшая ошибка. Отчего я не могу сказать ей, что она мила мне и никогда не состарится в моих глазах, если она хочет услышать это от меня? Отчего разговариваю о чем угодно, только не о ней, хотя знаю, что ее ревнивое сердце этого не выносит? Я не желаю быть рабом ее любви и становлюсь неблагодарным. Раз гордость не помешала мне принимать ее благодеяния, не пристало мне из гордости отказывать ей в той благодарности, какой она жаждет. Я требую, чтобы она изменилась, почему же сам я не хочу стать иным? Я упрекаю ее в нарушении семейного мира. Почему же я сам не берегу его, хотя прекрасно знаю, как сделать, чтобы у нас всегда светило солнце? Позор на мою голову, если с этого дня жена еще хоть раз заплачет по моей вине…»

С такими мыслями Антош возвращался домой. Он во всем винил себя, лишь бы оправдать жену. Доброта в нем вновь одержала верх. И он переступил порог родного дома с самыми благими намерениями.