В горах Ештеда: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Драматизм содержания и диалогичность формы сближают прозу К. Светлой с драматургией. Кажется, подставь к любой реплике имя произносящего ее — и перед нами возникает текст пьесы, где роль ремарок играет авторская речь и пейзажные зарисовки. Впрочем, не всегда пейзаж имеет лишь подчиненное значение, временами он несет большую смысловую и композиционную нагрузку. Гористый Ештед — это как бы окаменевшие письмена древних летописей, хранитель стародавних преданий. Никто до К. Светлой в чешской литературе не прислушивался столь чутко к тому, о чем рассказывают умеющим слушать цветущие долины, лесистые горы, о чем шумят у костела вековые липы… Герои К. Светлой не существуют вне местного пейзажа, который иногда является почти одушевленным участником развертывающихся событий.

Характеры действующих лиц такой «завуалированной» пьесы К. Светлой могут показаться статичными, зато писательница демонстрирует тонкое искусство психологической мотивировки поступков и душевного состояния своих героев, привнося в прозу такие оттенки и полутона, каких до нее чешская литература не знала.

Психологическое мастерство К. Светлой и «драматургичность» ее прозы обратили на себя внимание современников. Я. Неруда, имея в виду именно эти свойства, высказал предположение, что «еще больших успехов» писательница, возможно, могла бы достичь на поприще драматурги. Э. Красногорская, прочитав «Франтину», настоятельно побуждает свою старшую подругу к созданию пьес для театра. Но мысль воплотить свои замыслы в драматургическом произведении К. Светлую не привлекала. Театр с детства вызывал у нее неприязнь — следствие принудительного приобщения к нему Йоганны в пору засилья немецкого репертуара. Да и к тому же по характеру дарования К. Светлая была прирожденным повествователем, у нее был вкус к подробным, обстоятельным зарисовкам и картинам. Лаконичная же форма драмы, где описание сведено до минимума, и многое присутствует лишь в намеке, не могла дать достаточного простора ее размашистому перу.

Тем не менее персонажи писательницы увидели сцену, но совсем иным образом, неожиданным для нее самой. К. Светлую поверхностные критики упрекали в излишней «серьезности» ее работ. В 1871 году она жалуется, что издатель журнала «Освета» требует от нее юморески, поскольку-де «плохие концовки» ее произведений отпугивают читателей. Уступая издателю, К. Светлая написала шутливый рассказ «Поцелуй». Народная основа, лукавый юмор и сочные краски, какими выписаны персонажи, так понравились композитору Б. Сметане, что он решил сочинить на сюжет этого рассказа оперу; он понимал, как легко будет придать сценическую форму податливому в этом отношении тексту. «Сметана осаждает меня, требуя либретто по твоему «Поцелую», — радостно сообщает Э. Красногорская К. Светлой в 1873 году, — коим очарован и восхищен. Позволишь ли ты, однако, переиначить твою вещь на оперный лад?.. Он сейчас просто одержим этим замыслом и намерен осуществить его во что бы то ни стало». «Поцелуй» явился шестой оперой Б. Сметаны, композитор писал ее, уже лишившись слуха. Премьера состоялась в 1876 году, и с тех пор опера не сходит со сцены чешского оперного театра.

К. Светлая трудится не покладая рук, едва успевая выполнять заказы журналов, продлевая день за счет ночи. Помимо так называемых ештедских произведений, К. Светлая создает романы и рассказы из жизни современной и стародавней Праги. Это была вторая большая область ее творческих интересов. Несомненной удачей среди зрелых пражских произведений явился роман, действие которого отнесено к концу XVIII века, — «Королева колокольчиков» (1872), где К. Светлая разоблачает ханжей и мракобесов, рядившихся в сутаны иезуитского ордена. Это антиклерикальное произведение прозвучало столь злободневно, что критика замолчала его, а в 1885 году оно и вовсе было запрещено цензурой. Зато К. Светлую засыпали одобрительными отзывами о «Королеве колокольчиков» благодарные читатели. Рабочие-печатники издательства «Матица чешская» относили этот роман к числу лучших выпущенных «Матицей» книг. Подобные отзывы вознаграждали К. Светлую за все огорчения, так как, по ее словам, «…именно для этих слоев общества и была написана книга».

Осенью 1873 года К. Светлая приступает к мемуарам, к чему давно уже побуждали ее друзья. Она писала их много лет, стремясь воссоздать литературную жизнь эпохи и подробно останавливаясь на революционных днях 1848 года.

В середине семидесятых годов К. Светлая начала слепнуть и в течение полутора лет не могла ни читать, ни писать. Впоследствии зрение периодически улучшалось, но писательница должна была находиться в затемненной комнате. Почти все приходилось диктовать, и это порой повергало ее в отчаяние. «Я попробовала набросать маленький рассказ, — сетует она в 1883 году, — и окончательно поняла, какое огромное значение имеет самому спокойно следить за своими мыслями, а не быть зависимым от пера другого». Но и в эти трудные для нее годы К. Светлая не отстраняется от насущных вопросов: выступает против насаждения немецкого языка в школах и церквах Ештеда, пишет нравоучительные рассказы для народа, советом и делом помогает собратьям по перу, горячо переживает события русско-турецкой войны и в ряде рассказов отдает дань русской теме («Плевно», «Медальон», «В боярышнике» и др.).

Интерес к русской литературе всегда сопровождал духовные искания Чехии, начиная с эпохи национального Возрождения. Русскую литературу усердно переводили, ей подражали, ее опыт творчески использовали. К. Светлая восхищалась Н. В. Гоголем, «Тараса Бульбу» которого знала чуть ли не наизусть, И. С. Тургеневым, позднее Ф. М. Достоевским.

В России К. Светлую начали переводить с 1871 года. Посредниками между писательницей и русскими переводчиками выступали видные деятели чешской литературы: прозаик и драматург В. Мрштик, поэт и романист Ю. Зейер, а также секретарь К. Светлой, впоследствии ее биограф, А. Чермакова-Слукова.

Много времени уделяет К. Светлая переписке с друзьями. Эпистолярное наследие — важная часть ее творчества. В многочисленных письмах, адресованных сестре, Я. Неруде, А. Ирасеку, Т. Новаковой, Э. Красногорской (сохранилось свыше тысячи трехсот писем к одной только Э. Красногорской!), обнажены движения души и мысли писательницы, в них находили завершение ее раздумья во время прогулок по Ештедским горам, в зимние вечера, казавшиеся особенно долгими в сумеречной пражской квартире. Тут и творческие искания, и впечатления от прочитанных книг, и отношение к литературной критике, и отклики на злобу дня. Письма К. Светлой — это своего рода автокомментарий к романам и рассказам писательницы. И при всем разнообразии тем и настроений, поражает лежащая на всех них печать личности К. Светлой. «…Я не умею быть покорной, — писала она. — Кто покорен, тот приемлет, я же ничего принимать не хочу, я хочу раздавать, я хочу сама строить мир и сама устанавливать в нем порядки, я чувствую в себе достаточно сил для этого!»

Бесстрашно вступает она в письменный поединок (1891): с политическим лидером крупной чешской буржуазии Ф. Л. Ригером, депутатом венского парламента. Стычка эта была не случайна. В восьмидесятые — девяностые годы в Чехии обостряются национальные и социальные конфликты, что усиливает интерес К. Светлой к положению и борьбе рабочих за свои права. Язвы капиталистического миропорядка она наблюдает не только в промышленной Праге, но даже и в патриархальном Ештеде, многие жители которого уходят на заработки в близлежащие города, дымящие трубами новых фабрик. Примечателен рассказ «Поздно?» (1887), навеянный мощным забастовочным движением в Бельгии и назревающим взрывом в самой Чехии. Рассказ откровенно тенденциозный, почти бессюжетный, где опять-таки преобладает диалог. Героиня рассказа, молодая девушка Целеста, готовая порвать со своим женихом, равнодушным к нуждам рабочих, — одна из тех, с кем связывает К. Светлая свои надежды на справедливое переустройство общества. Рукопись этого рассказа была отвергнута всеми издателями, его судьбу разделили еще некоторые поздние произведения К. Светлой, структуру которых всецело определяет публицистическая тональность. Но это не охладило сочувствия писательницы к классу, пребывающему, по выражению Целесты, «в вечной унизительной зависимости». Когда весной 1890 года решено было провести в Чехии первую рабочую маевку, К. Светлая в письме к поэту-демократу С. Чеху, главе содружества литераторов «Май», обращая его внимание на все расширяющуюся «страшную пропасть между трудящимися классами и так называемым высшим обществом», призывает всех писателей сообща выступить в поддержку праздника труда.

Образ Целесты завершает эволюцию женских персонажей в творчестве К. Светлой. Исключительность натур, какими наделены героини ранних произведений писательницы, проявлялась главным образом в борьбе за личное счастье. Незаурядные нравственные силы Франтины приводят ее к отказу от личного счастья ради общего дела. Новая тема — тема поднимающегося пролетариата — опять ведет К. Светлую к созданию образа героини — борца за всеобщее счастье, но образ этот взят ею уже не из далекого прошлого, а из современной жизни.

Между тем годы и болезнь берут свое. Одного за другим теряет К. Светлая своих близких — мужа, сестру, литературных сверстников, и, прикованная к постели, оторванная от окружающего мира, погружается в горестные раздумья о смысле человеческого бытия.

Как бы подводя итоги своей литературной деятельности, К. Светлая говорила: «Если мы сохранимся как нация, то мои труды обретут со временем ценность этнографическую». Писательница была слишком скромна в оценке своего творчества. Хотя многие ее произведения и утратили свою злободневность, однако лучшее из того, что она создала, в первую очередь — произведения о Ештеде, из которых и составлен настоящий сборник, сохраняют для нас ценность не только этнографическую, но и эстетическую. В Чехословакии хранят благодарную память о той, чье яркое, самобытное слово помогало народу формировать самосознание и прокладывать дорогу к лучшей жизни.

И. Порочкина

СЕЛЬСКИЙ РОМАН

Право, мне жаль тебя, старый Ештед! Когда наши поэты воспевают чешские горы, в их песнях не звучит твое имя; изображая красоты нашей отчизны, они не упоминают ни твоих зеленых склонов, ни твоих лесов, над которыми в грозовые ночи проносится «гончая стая»[1], ни среброоких твоих родников, где предвечерней порой пляшут маленькие водяные, а бледные лесные девы при свете восходящего месяца расчесывают длинные золотистые волосы. Когда поэты говорят о межевых камнях, защищающих нас от чужеземцев, они забывают о тебе. А ведь ты держишься мужественно, Ештед! Извечно преграждаешь ты чужаку путь через лесистый хребет и любовно пестуешь в сердце края родных детей. Они воздвигли там маяк — радующую взор деревню Светлую. Ее маленький белый костел издали приветствует вас и возвещает, что здесь еще молится и поет песни чех, а за горами уже лежит чужбина. Не дай ввести себя в заблуждение этой неблагодарностью, Ештед, и навсегда останься нашей крепостной стеной! Пусть и под твоим сводом, деревенский костел, не перестают звучать чешское пение и чешская молитва, дабы верное око, ищущее на горизонте очертания этого последнего стража нашего народа, никогда не отвратилось от тебя в печали! Пусть же, о Светлая, свет твой, бережно хранимый самыми преданными родине пастырями и учителями, а также любящими прогресс гражданами, никогда не затмится, пусть с каждым годом сияет он ярче и сильней, озаряя всю округу.

Ештедский люд известен еще меньше, чем его маленькое нагорье. «В Ештеде» — так говорится обо всех селениях, относящихся к приходу Светлой. Речь и нравы здесь своеобразны. В характере местных обитателей есть что-то южное, подвижное; они славятся смекалкой, одаренностью и неисчерпаемым юмором. Почти все женщины тут такие же сильные и крепкие, как мужчины, — ведь им приходится выполнять и мужские работы. А мужчины бродят по белу свету в поисках заработка, ибо Ештед — увы! — не может прокормить своих многочисленных детей. Все хозяйство ложится на плечи женщины, и она ведет его образцово. Обычно же ештедский житель открывает какую-нибудь торговлю, ремеслу он учиться не любит, не любит и наниматься на службу, даже самую выгодную. Превыше всех благ ценит он свободу. Родные горы представляются ему истинным раем. Вдали от Ештеда он тоскует, и жизнь ему тогда немила.

Под воздействием всеобщего прогресса и успехов просвещения Ештед, как и многие другие края, порастерял свою самобытность. Изгнаны вредные поверья и нелепые предрассудки, но с ними исчезли и нежнейшие краски и наиболее примечательные черты в облике здешнего населения. Человеколюбец торжествует, а поэт с тоской наблюдает, как на горизонте народа нашего заходит солнце древней поэзии, и спешит зарисовать своим пером хотя бы несколько нитей из старинной ризы, которую совлекает с себя душа чешской нации, дабы облачиться в пурпурный плащ новых, свободных идей.

Картины жизни упомянутого горного края, которые последуют далее, основаны на действительном событии, в них — частица местной истории. Ничто здесь не изменено, кроме имени человека, занимающего нас более всего. Уже многие годы покоится он в земле, но воспоминания о нем до сих пор не померкли. В Ештеде и теперь еще рассказывают о его делах и суждениях, ставят этого человека друг другу в пример. Заслуживает ли он столь живой и любовной памяти, будет ясно для вас из страниц повествования, озаренного внутренним отсветом его жизни.

Всякий, кому довелось видеть Антоша Ировца, наверняка запомнил его на всю жизнь. Где бы он ни появлялся, друзей у него было хоть отбавляй. Богач или бедняк, пан или не пан — каждому он приходился по душе. Любой мужчина не отказался бы от такого брата, любая женщина — от такого мужа. Только взглянешь на него — и сразу поймешь, что он остроумней, честней, искренней всех окружающих. Это светилось в его глазах. Да и по красоте во всем Болеславском крае не было ему равного: кожа на лице гладкая, как у девушки, волосы — сплошь в кольцах кудрей, строен, как свечка, а выступал что твой князь. И вообще вел себя так, словно бы и впрямь был княжеских кровей. Черту эту унаследовал он от матери, Ировцева всегда держалась как благородная. Ни о ней, ни о ее сыне никто не мог сказать дурного слова. Антош не засиживался до ночи в трактире, не играл там в карты, пьяным не бывал отроду. Работники никогда не слыхали от него грубого выражения или резкого окрика, а если он кого и распекал, то беззлобно.

В те времена, к которым относится наш рассказ, то есть лет шестьдесят тому назад, Антош Ировец был самым богатым крестьянином в Ештеде. Когда со своего загумка он смотрел на запад, все, что мог охватить взгляд, принадлежало ему: леса и луга на склонах гор, поля и сады в долинах. Господа обращались с ним, точно он и впрямь был паном. Он тоже держался с ними запросто, как с добрыми соседями. Не кичился тем, что сам граф, случайно повстречавшись с ним, останавливается потолковать о том о сем, что управляющий первый протягивает ему руку, а с писарями он и вовсе на ты, как с братьями. Кто бы мог предвидеть это в ту пору, когда его еще нянчила мать!

Родился Антош вовсе не в той большой усадьбе, хозяином которой он теперь был, она досталась ему удивительным образом. Его родители были бедняки из бедняков, и появился он на свет в жалкой хижине, прилепившейся к одному из ештедских склонов. Отец Антоша всю жизнь гнул спину в каменоломне и владел только тем, что заработал собственными руками. При домике — ничего, кроме небольшого сада: ни полей, ни угодий. И держать-то здесь можно одну лишь козу. Но Ировец не терял надежды поправить свои дела: был он работящ, да и жена его тоже. Не случись с ним в каменоломне беды, через годик-другой они бы наверняка кое-чем обзавелись. Ировец умер, так и не увидев сына. После его смерти вдова ходила на поденщину к окрестным богатеям. Летом она всегда приносила домой кусок хлеба да чего-нибудь от обеда, и ни она, ни ребенок не знали голода. Зимой бывало хуже. Она пряла шерсть для зажиточных крестьянок, а за это еще и в те времена платили гроши. Только раз в день они с сыном могли поесть досыта.

Красоту Антош тоже унаследовал от матери. В молодости Ировцова слыла самой красивой девушкой в округе. Кожа у нее была белая как снег, а глаза и волосы черные. Дочери бедного батрака не приходилось жаловаться на недостаток состоятельных женихов, у которых и дом собственный и землица. Но с богатыми ухажерами она и разговаривать не хотела и выбрала в мужья самого бедного. Чтобы, дескать, ни в чем не мог ее упрекнуть. И на все уговоры отвечала: «Хочешь счастья, выбирай ровню». Ировцова овдовела на двадцатом году — и снова появились женихи. Ведь она все еще была свежа, как цветок лесной земляники. Поклонников теперь стало даже больше прежнего, хотя на руках у нее был ребенок. И не диво: как ни мало прожила она с мужем, а все же успела доказать, что превосходит других не одной красотой, но и добродетелью и трудолюбием. Только Ировцова слышать не хотела о новом браке и краснела до корней волос, когда кто-нибудь об этом заговаривал. «Пусть себе всякий думает что хочет, — твердила она, — но, по мне, это срам, когда женщина сперва живет с одним мужем, а потом с другим. Не знаю, право, как бы я предстала перед богом, ведя за руки сразу двух мужчин!»

Люди посмеивались над таким неслыханным «мудрствованием». Поговаривали даже, что она нарочно не хочет связывать себе руки, потому как вдовушке живется куда вольготней. Но вскоре Ировцова заставила замолчать злые языки.

Однажды в храмовый праздник увидал Ировцову в костеле пан управляющий и всю обедню не сводил с нее глаз. Прослышав, что молодая вдова терпит нужду, он спустя несколько дней велел передать ей, что, мол, ему нужна экономка и, пожалуй, он взял бы ее. Вместо благодарности Ировцова схватила скалку, выставила посланца за дверь и гналась за ним вниз по склону до самой деревни.

Впрочем, кое-кто предполагал, что не всякий отказ давался Ировцовой так уж легко. С солдатчины воротился домой Франта Шима, самый преданный друг ее детства. Когда она ходила в школу и проказливые ребятишки приставали к ней, он неизменно был ее верным защитником. Уходя в солдаты, ни с кем не расставался он так трудно, как с нею. Да и у нее много недель на глазах не просыхали слезы. Франта вернулся скорее, чем предполагал: случайно сломал руку, не мог больше держать оружие — и его отпустили домой. Парень он был предприимчивый и за те годы, что провел на чужбине, скопил кое-какой капиталец. Родители оставили ему порядочный надел земли, он хотел построить на нем крепкую избу и заняться столярным ремеслом, потому как выучился на столяра. Франта обстоятельно поведал Ировцовой о своих делах и намерениях и сказал, что только о ней и думал, пока служил, а когда услыхал, что она замужем, проплакал несколько ночей кряду. Но едва он заикнулся о женитьбе, Ировцова отвергла его, как и всех остальных. И хоть на этот раз она уже не говорила, что для женщины «срам сперва жить с одним мужем, а потом с другим», но ответ ее был для Шимы нисколько не утешительней: «Покойник не заслужил, чтобы его дитя называло отцом чужого человека. Моему мальчику не придется ради материнского счастья изменять памяти умершего отца. Бог даст, прокормлю и воспитаю его без посторонней помощи».

Тут уж у всякого бы терпение лопнуло. Франта ушел из деревни: не мог он спокойно жить рядом с Ировцовой. Соседи возмущались, что она из одной лишь несусветной гордости обидела такого хорошего человека. А как иначе назовешь ее поступок? Но Ировцова жила себе по-прежнему, не обращая внимания на хулу и насмешки. Правда, все заметили, что после ухода Франты она побледнела и осунулась еще больше, чем после похорон мужа. И все же не позвала Франту назад.

Сына своего Ировцова очень любила, но недолго водила за ручку. Другие поденщицы подчас таскали за собой мальчиков десяти и даже двенадцати лет. Антоша мать отдала в услужение, едва он научился вырезать ножом кнутовище. Сам деревенский староста, желая показать, как он уважает благоразумие бедной вдовы, взял мальчика в подпаски, но, снисходя к его возрасту, позволял Ировцовой каждое воскресенье брать сына домой.

Староста не жалел, что позаботился о мальчике. Ни в какой работе Антоша не нужно было подгонять. Любое приказание он выполнял, не отступая ни на волос. Ложь была ему совершенно чужда. Никто от него не слыхал грубого слова. За всякую малость он благодарил горячо и почтительно. И право же, нечему удивляться, что расторопный мальчонка пришелся по сердцу и старосте и его жене. Вскоре супруги полюбили его как сына; самим же им судьба послала одну только дочь. Родилась она как раз в ту пору, когда Антош появился в усадьбе. После их свадьбы прошло всего лишь года два, и супруги не слишком огорчались, что первенцем оказалась девочка. Думали, будут у них еще и сыновья. Но годы шли, а колыбель возле кровати под голубым балдахином все пустовала, и оба они стали поглядывать на Антоша с затаенной болью. В глубине души им хотелось, чтобы он был их сыном. Еще сильнее, чем сам староста, желала этого его жена. Примечая, как Антош на ее глазах растет и превращается в красивого юношу, она едва сдерживала слезы.

[1] Призрачная собачья свора. (Прим. автора.)