И она была права. Кому другому мог бы я с той же радостью открыть свое сердце? Не приходилось мне много и говорить, сама она угадывала все, что не умел я высказывать своим языком неуклюжим. Бывало, на дворе еще раннее утро, а я уже с нетерпением из кустов выглядываю, не идет ли Франтина, хоть и знаю, что в этот час она дома нужнее. А увижу, как она там, внизу, из разрисованных ворот выходит, по саду идет, в гору взбирается — сердце мое от радости прыгает.
Пришла она однажды ко мне и вся дрожит, в таком волнении я ее еще никогда не видел.
— Хотела бы я знать, кто этих господ над нами поставил? — сердито вскричала она, едва меня завидела.
Оказалось, что панские писаря распорядились нескольких из наших односельчан, людей очень достойных, в холодную посадить: они-де на барщину вовремя не вышли. А те ведь боялись, что хлеб у них в поле перестоится, если не убрать вовремя. Понадеялись, что сойдет им это с рук, ведь господский-то хлеб давно уже в амбаре был: только, выходит, ошиблись!.. Какое писарям дело до их забот? Им надо, чтобы крестьяне на панском дворе работали, хоть и не срочная была работа. Теперь мужики не только большие убытки понесли, но еще и наказаны. Не впервой такое здесь случалось и всегда во время жатвы.
— Неужто господа эти от сотворения мира существуют? Не слыхал ли ты чего об этом? — спрашивала она, вся в слезах.
— Господа нам от бога даны, — утешаю ее; да еще и радуюсь, что мы тут одни, никто ее слов не слышит и не донесет.
— Не говори так! — гневно вскричала она, даже голос у нее зазвенел. — Брось сваливать на бога все пакости, которые люди творят. Ты еще скажешь, что и грабители от бога!
— Если бы и сказал, то не слишком бы ошибся, — кричу и я. — Разве не сказано в писании, что все вокруг нас богом создано, все существует благодаря ему, в нем одном основа всего? Без его ведома волос не упадет с головы человека, и все что ни делается, все только для блага нашего. И ежели господь татей ночных на нас насылает или еще какие беды, тем он только наше терпение и веру испытывает.
Притихла она. Долго ничего не говорила, но в конце концов все же промолвила словно бы нехотя:
— Вижу, в этом мы с тобою едва ли когда сойдемся, хоть во всем другом и понимаем друг друга. Не знала я, что эти слова где-то написаны и известны людям — меня-то всегда учили одного разума своего слушаться. А почему ты сам думать не хочешь? Принимаешь на веру, что от других услышал, и почитаешь за грех проверить, совпадают ли эти слова с тем, что своими глазами видишь.
Ужас меня охватил. Все до самого конца прояснилось: с язычницей, вот с кем мы под одним кровом живем, а я еще и дружен с ней. И хоть я всегда подозревал это, но сейчас мне опять стало не по себе.
— Признаюсь по чести, как другу моему, ведь я о боге и вере впервые у вас услышала, и конечно, пока не могу знать об этом, — продолжает она; я вижу, радостно ей, что нет между нами никаких тайн.
И все же я похолодел весь, когда она сказала, что и в самом деле у птицелова на Чигаднике выросла, но он не был ее отцом, и звала она его просто «дядя». А может быть, это и был ее отец, только признаваться не хотел, потому что всех людей ненавидел.
Заставила Франтина меня поклясться, что я никому ее тайну не выдам. Сама она ничего в том не видела, чтобы люди о ней всю правду знали, но хозяин ни за что не хотел говорить, откуда она и чья; у птицелова была дурная слава — язычником его называли, и любой бы сообразил, что и ее взрастил он в своей еретической вере. Ведь она даже не знала, крестили ее или нет!.. Пока она жила на Чигаднике, ей и в голову не приходило об этом спрашивать, и не от кого было узнать, что самое первое и самое важное для всякого человека — это от первородного греха избавиться.
Когда я ей подал руку в знак того, что буду молчать, мне показалось, что я к железу раскаленному прикоснулся — всего меня жаром охватило, словно самим адом дохнуло. Чтобы немного успокоиться, я стал думать о том, как Христос с самаритянкой говорил, как он с Марией Магдалиной обошелся, и тогда я почувствовал большое облегчение. Незачем было мне бежать от нее куда-то — теперь можно было спокойно слушать дальше.
— Называл, значит, себя дядя птицеловом, — говорила она, — и все так его звали, но почему, право, не знаю. Никогда не видела я, чтобы он хоть одну птичку поймал, в клетку ее посадил и понес на продажу. Занимался он с ними по целым дням, это правда, но ведь только для своего удовольствия. А кормились мы от двух наших коз. Молоко, сыр, летом ягоды и грибы — вот и вся наша пища была. Хлеба или чего другого по целому году не видели. Одежду носили из оленьих шкур невыделанных. Дядя мой, бывало, все о чем-то думает, никогда не улыбнется, а чтобы пошутить, того и вовсе не было. Зато и злого слова я от него не слыхала. Умный был он человек, многое знал, только вот меня мало чему учил. Говорил обычно: «Что я могу тебе сказать? Есть у тебя глаза — смотри, хороший слух имеешь — слушай, есть разум — думай, и сама до всего дойдешь, что тебе знать положено. Не надейся на чужую мудрость и ничему не верь на слово, пока сама не убедишься». Вот ты, к примеру, говоришь, что бог создал весь мир, ну, а дядя либо не знал этого, либо не верил; по крайней мере из его слов можно было понять, что наш мир еще не вполне хорош и даже сейчас меняется. Он объяснял, как происходит борьба между жизнью и смертью, в которой всегда побеждает жизнь, и в этом вечном движении возникает и развивается новое. Он говорил, что весь мир вокруг нас — это одна живая природа. Не раз, бывало, скажет: «Та самая сила, которая заключена в тебе и благодаря которой ты растешь, двигаешься и думаешь, присутствует во всем, все ей подчиняется. Поэтому незачем одним людям возвышать себя над другими, ибо никто не имеет права быть господином над себе подобным. А ты только часть всей природы и находишься в единстве с ней — ведь все сущее — это одно неразрывное целое. Природа — вот тот бог, благодаря которому мы все существуем и который есть не что иное, как сама жизнь. Жизнь не терпит иных богов, кроме себя самой.
То, что те в долине называют именем бога Спасителя, есть не что иное, как любовь человеческая, а их дух святой — это разум людской. Но они сами же надругались над любовью, когда на кресте Спасителя распяли, а святой дух убили, задушив свой разум. Погрязли они в суевериях, нетерпимы друг к другу сделались…» Но что с тобой, Бартоломей, не нравится тебе мой рассказ? Ты побледнел и как лист дрожишь… Лучше я помолчу.
А меня и впрямь дрожь пробирала. Казалось, от таких богохульных речей сама земля под нами колеблется; но я все-таки кивнул ей, чтобы она продолжала. Раз мне уже так много было известно о ней, то надо было знать все, чтобы бездну ее заблуждений до самого дна постигнуть. Понял я, что нельзя ее отталкивать, хотя бы только ради спасения своей души.
— Когда я жила на Чигаднике, то по целым дням делала что хотела, — продолжала Франтина. — По всему лесу бегала, все пещеры, все овраги облазила, все вокруг рассмотрела и изучила. Думаю, что в лесах на Ештеде ни одной пяди земли не найдется, на которую бы моя нога не ступила. Не было такого дерева, которое казалось бы мне слишком высоким, ни одна скала не была для меня слишком крутой. Ведь я без всяких забот жила. Козы наши паслись сами, жилище сам дядя в порядок приводил, а я только лесных зверушек приручала и в том занятии находила большую радость. Любила я их, как любила бы сестер и братьев; если верить дяде, все мы были детьми одной матери-природы, одна и та же жизненная сила бурлила в нас. Учила я их любить друг друга, и жили они в большой дружбе, никто никого не обижал. А если кто вздумает кусаться, я его сейчас же прочь прогоню, и подойти не посмеет. И когда видел дядя меня среди моих мохнатых и пернатых друзей, лицо его светлее становилось, похоже было, он все-таки меня любит. «Молодец, Франтина, — говорил, — рад я, что ты с немой тварью дружишь. Такие товарищи никогда тебя не подведут. Животное отвечает на добро преданностью, одни только люди — выстрелами. Знай: человек всякого зверя злее. Сам он и есть тот дьявол, которого так боится, а муки, на которые обрекает себе подобных, — ад, который так ему страшен». Ведь я уже говорила тебе, что дядя мой не любил людей, да и ко мне не слишком-то хорошо относился. Желал он, чтобы человечество в тартарары провалилось, и не скрывал этого, ибо все люди испортились, только оскверняют красу земли и нарушают ее покой. Рассказывал, что было такое время, когда у нас в Чехии одни только хорошие люди жили. Какие были мужчины! Какие женщины! Они любили все живое, друг к другу по-братски относились, разумные были, миролюбивые. Да только другие народы не хотели стерпеть, что они лучше их, пошли на Чехию войной, в плен уводили, убивали, а тот, кто в живых остался, был изгнан за пределы родной земли. Лишь самые худшие уцелели. С тех пор у нас, как повсюду, нет хороших людей. Стоило дяде заговорить об этом — целый вечер проговорит, куда молчаливость подевается. Говорит о прежних временах, о том, что все больше и больше забирают власть люди бессовестные, бессердечные… Ну как было не загрустить после этого? И днем-то мне было страшно, а ночью одни трупы окровавленные мерещились… Но я все-таки не верила тому, что дядя о людях говорит, а все его жалобы и обвинения пустой выдумкой считала. Не могла я, конечно, спорить с ним о несчастьях чешской земли, но когда он ругал людей, я не сомневалась, что это напрасно. Нет, не то говорил мне мальчик, с которым я потихоньку от дяди дружбу водила. Совсем по-другому рассказывал он мне о людях. Славный был такой паренек, постарше меня. Дружба наша завязалась нечаянно. Бегу я как-то лесом и вдруг слышу жалобный писк. Гляжу, прямо передо мной мальчишка на дереве сидит и птенчиков из гнезда вынимает. Тут я разошлась! «Сейчас же слезай и не трогай гнездо!» — кричу ему. «А еще что прикажешь?» — смеется он и продолжает разорять гнездо. Представила я себе, каково будет матери, когда она воротится и увидит, что гнездо опустело, рассердилась, даже камень с земли подняла. «Слушай, ты, сейчас тебе по голове вот этим попадет, если не оставишь птенцов в покое!» — кричу и камнем погрозила. Но он все посмеивается и рук из гнезда не вынимает. Тогда я и вправду запустила в него камнем, прямо в лоб угодила. Стал он слезать, а сам ничего не видит: кровь у него по лицу течет. Но не плакал; зато я плакала, когда листьями кровь ему обтирала. «Не бойся меня, — сказал он. — Тебя, конечно, следовало бы поколотить, да уж ладно! Но берегись, если я тебя здесь снова увижу и ты снова вздумаешь учить меня!» — «А я плачу вовсе не потому, что боюсь, или от жалости, — отвечаю. — Потому плачу, что пришлось мне такой тяжкий поступок совершить, чтобы спасти птенчиков. Скажи, разве тебе не случалось видеть, как убивается птичка, если гнездо ветром сдуло или ливень смыл его, пока она за кормом летала? И как только у тебя рука поднимается на таких крошек? Неужто нечем больше заняться? Гляди, сколько тут мелких камней, хвои! Давай хатку построим с горницей и хлевом; в горнице поставим стол, лавки, а в хлеву желоб сделаем». С этими словами я принялась за работу, а мальчик, забыв о своей ране, стал помогать мне. Он вынул из кармана ножик и начал вырезать утварь для нашего домика. Нож этот мне понравился, и он подарил его мне; храню его как память. Мы так весело играли, что он пришел ко мне и на другой день и на третий, а потом каждое утро в лес прибегал. Больше мы не ссорились; он никогда и не вспоминал, как я в него камнем запустила, зато никогда больше не обижал тварей лесных. Мы свыклись друг с другом, скучали в одиночку. В лесу предпочитали такие места, куда обычно не ходил дядя: опасалась я, а вдруг он нас вместе увидит и запретят мне встречаться с моим приятелем — он, мол, тоже к подлому племени людскому принадлежит. Заслышав какой-нибудь шум вдали, мы сразу сворачивали с дороги и прятались, чтобы никто нас не увидел. Один раз мне опять показалось, будто дядя навстречу идет. Мы побежали в скалы и вдруг очутились в большой пещере, о которой я до сих пор ничего не знала. Теперь она стала нашим любимым прибежищем, — больше того, нам казалось, здесь наш дом. Навели в ней порядок, убрали ее. Посередине пещеры бил из скалы ключ, мы насобирали красивых камешков и обложили ими родничок, посадили цветы. Около стен настлали мох, а вверх по ним пустили плющ, который вскоре обвился вокруг огромных крапников[13], нависавших над нами. Когда мы ложились на мох, плющ зеленым пологом казался. Днем в пещере было сумрачно; зато как светло вечером, когда солнце клонилось к закату! Вся она наполнялась тогда розовым светом, крапники сверкали, будто хрустальные, родничок был подобен золотому оку, цветы, плющ — все в росе, словно посеребренные. В такие минуты мне хотелось иметь сто глаз, чтобы вдоволь на эту красоту наглядеться. Ведь когда я теперь вам о чем-нибудь рассказываю и хочу описать очень красивое место, я вспоминаю нашу пещеру и говорю о ней. Зимой там было тепло, словно печку протопили, родничок наш не замерзал, не увядала и не сохла зелень, все было как летом, тот же аромат в воздухе стоял. Казалось, мы в саду. Хорошо было слушать, как снаружи воет ветер и ломает деревья. Ухало, падая, вывернутое с корнем дерево, шумел дождь, кричало воронье, а мы сидели рядышком, держась за руки, и улыбались друг другу.
Счастливые минуты, до самой смерти их не забуду! Дружок мой — и сейчас не назову его имени: ведь мы говорили друг другу «ты», и этого было достаточно, мы играли одни, не звали других детей, — говорил, как любят его родители, как сами они друг друга любят и как другие люди любят их. Рассказывал, как живут люди у них в деревне, какие у них обычаи, что они делают на пасху и что на Новый год, как колядуют, и я от него многим песенкам и стихам научилась. Крепко полюбил он меня и дал обещание, как только вырастет и сам будет себе хозяином, он придет ко мне в пещеру, и мы будем жить тут в радости и счастье до самой смерти. А мне хотелось другого: чтобы он пришел за мной и взял меня к себе, в тот дом, где жили его родители. Я так скучала по людям, ведь он научил меня любить их, ощущать их отсутствие, и одиночество мое тяготило меня теперь все больше.
Однажды утром ожидаю я своего дружка на том самом месте, где мы всегда встречались, а его все нет и нет. Напрасно ждала я и в следующие дни: больше он не пришел. Одна-одинешенька была я теперь в пещере. Искала его, звала, плакала, чего только не передумала за это время… Но сколько ни ломала себе голову, так и не могла придумать, почему он не приходит. Узнала я, что значит любить, — ведь он стал для меня всем. Наконец, когда уже нельзя было больше выносить неизвестности, я спросила у дяди, что случается с человеком, если он уходит и не возвращается, хоть его все время кличут. «Это значит, что он умер», — отвечал он равнодушно. Тут я сама чуть с горя не умерла. Да, конечно, друг мой умер, как же это мне сразу в голову не пришло? Будь он жив, разве допустил бы, чтобы я так долго тосковала? Нет, ничего не знает он о моей тоске, спит себе в могилке там, в долине… Сколько я слез по нему пролила! Можно было бы ими десять раз наш родничок наполнить. Как хорошо украсили мы с ним все здесь, а теперь что ни день я его в одиночестве оплакиваю!
Заплакала хозяйка, и я, плакса дурной, тоже. И впрямь необычное было у нее детство, за одно это можно было простить ей многое. Вынула она из кармана нож, который ей тот паренек подарил. Красивый нож: рукоять мозаикой выложена, лезвие прочное, гибкое и очень острое. Видать, вырос малец в доме, где занимались вырезыванием ложек, крестиков, фигурок и других подобных вещей, как это у нас в старину было принято, когда большую часть утвари делали дома, потому что ярмарки были редки.
— Что ни день, выбегала я на опушку, — продолжала Франтина, — и смотрела вниз, в долину, откуда приходил ко мне тот, кого теперь ты, Бартоломей, своей искренней дружбой мне заменил. Часами я на одном месте стояла, напрягая зрение, чтобы получше рассмотреть людей на поле и на дороге. Знала я, что нет его среди них, но мне нравилось наблюдать, как пашут они, как сеют, как урожай убирают, и тогда казалось, что я ближе к нему и он не совсем для меня потерян. Радостно было убеждаться в том, что он мне чистую правду говорил: не видела я, чтобы кто-нибудь в злобе руку на другого поднял, напротив, все работали дружно и все друг другу помогали. А случалось, заблудится у нас в лесу чье-нибудь дитя или старушка, ходившая в лес за целебными травами, с дороги собьется — ни за что не отпущу их от себя, пока не наговорюсь досыта. Как хотелось мне спросить их о друге моем погибшем, только не знала я, с чего начать, и все спрашиваю, бывало, о том, что мне от него известно: об их доме, о родных, о радостях их и горестях. Вновь и вновь подтверждалось все сказанное им. Не стыдилась я расспрашивать, что и как у людей делается, оттого и здесь быстро со всеми освоилась. Не будь я тогда такой любознательной, разве бы получилась из меня хозяйка? Не хозяйка, а слепец! Не знала бы, куда ступить, за что приняться. Радостно было мне, что мои собеседники не только охотно мне отвечали и хвалили мою красоту, но и к себе в гости звали. Да, жить средь людей, быть такой же, как они, жить в хорошем доме, наводить в нем чистоту и порядок, красиво одеваться, иметь друзей, говорить с кем захочется, говорить о том, что, может, сейчас только в голову пришло или сердце задело, короче говоря — быть человеком, а не странным, одиноким существом, — такова была с тех пор неотступная моя мечта, самое пламенное мое желание. Хотелось мне богатой стать, быть щедрой к людям, делать добро каждому, кого только ни увижу, и таким способом почтить память моего покойного друга. Жажда общения с людьми у меня почти в болезнь превратилась, и когда я слышала, как в долине люди поют, — все начинало во мне дрожать, я думала: нет мне теперь другого спасения, пойду туда, к этим певцам, и попрошу, чтобы они взяли меня к себе. А заблаговестят внизу, в деревне, и понесет ветер колокольный звон к нам в горы, я плакать начинаю… Наконец и дядя заметил, что со мною что-то неладное творится. «Не иначе, к людям тебя тянет, — сказал он. — Значит, все-таки хочешь узнать, что такое душевная боль и горе? Глупое дитя, нигде уже не будет тебе так хорошо, как здесь».
Умолкла хозяйка и задумалась, словно вновь те слова услышала. И впрямь, ни в чем не была она виновата, не за что было упрекать ее. Теперь я хорошо понял, на чьей совести все ее заблуждения, а то, что было заложено в ней самой, всегда лишь к добру ее склоняло. И я решил исправить все, что испортил тот, кого она называла своим дядей. Он совращал ее с верного пути, приобщая к тайнам ложного вероучения, а я постараюсь привести ее к вере истинной. Ведь у нее есть все, чтобы стать ревностной христианкой, христианкой не только по долгу, но и по убеждению, а не просто безучастной исполнительницей религиозных обрядов, какой она была до сих пор, да и то лишь ради мужа.
— Скажите, хозяйка, как удалось уйти вам от этого безбожника? — нарушил я молчание.
— Болела я, было мне совсем худо. Дядя, наверное, видел, что я могу умереть, если не отпустит он меня к людям; однажды подошел к моей постели и сказал: «Ну что ж, Ева, иди, куда тебя манит твое безрассудное сердце». Дал мне целую горсть монет и добавил: «Но помни, с той минуты, как покинешь ты мой кров, чтобы мир увидеть, я тебя больше не знаю. Будешь несчастна — пусть они тебя утешат и помогут тебе, а ко мне никогда не обращайся!» Я громко вскрикнула от радости, почти сознания лишилась, а когда пришла в себя, дяди уже не было. На другой день, чуть рассвело, потихоньку собралась в дорогу, крадучись вышла из нашей хижины и что было духу побежала. Боялась, чтобы дядя не увидел меня и не позвал обратно, но все обошлось. Жаль мне теперь, что я его оставила: все-таки он, должно быть, любил меня, и грустно было ему, что я ухожу. Может быть, он ожидал, что я приду проститься, и для ожесточившейся его души мой уход был еще одним доказательством людской неблагодарности… Пока я бежала по лесу, я даже не думала о том, что стану делать среди людей, куда, к кому пойду, как там себя вести и что дальше со мною будет. Казалось, моих золотых монет до самой смерти хватит, и всякий примет меня в свой дом с такой же радостью, как и я туда войду. Скоро я стояла на утесе над самой долиной, смотрела на разбросанные среди зелени крестьянские дворы и тут подумала: а куда же теперь я пойду? Никогда не забыть мне той минуты! Она была самой счастливой с тех пор, как я товарища своего потеряла. Солнце вставало из-за леса, шумевшего под утренним ветерком. С какой радостью купалась я в его лучах! Впервые озаряло оно меня полным своим сиянием, ревнивые тени лесные не поглощали его лучей. Я протянула руки к просветлевшей тверди небесной, где гасли последние звезды; даже эту даль золотую готова была я обнять — так хотелось почувствовать, что и в самом деле этот мир для меня отныне открыт, узнать хотелось — так ли велик он, как кажется? Вдруг я вздрогнула. Там, далеко внизу, где виднелся маленький костел, зазвонил колокол, непривычно громкие звуки поднимались ввысь. А дальше, по дороге, двигалась какая-то процессия — мужчины, женщины, дети… Два мальчика несли впереди флажок, он был того же цвета, что утренняя заря, навстречу которой все они шли. Все пели. «Такие люди не могут быть злыми, — решила я, — присоединюсь к ним. Куда пойдут они, туда и я, чем дальше отсюда уйду, тем лучше». Стремглав сбежала вниз по крутому склону, — некоторые в этой процессии даже ахнули. То были богомольцы, и направлялись они как раз в Вамбержицы. Приняли они меня приветливо, кое-кто только с удивлением на одежду мою посматривал: верно, думали, что я дала какой-то обет и на мне власяница надета. А один из богомольцев, худой, бледный, сгорбленный — непонятно было даже, сколько ему лет, — ну прямо глаз не сводил с меня с той минуты, как я к ним пристала. В полдень, мы только сели отдохнуть, гляжу, подходит, а я еще и словом ни с кем не перемолвилась. «Скажи, красавица, ты тоже на богомолье идешь?» — спрашивает. Я отвечаю — да. «А откуда ты?» — продолжает он допытываться. Говорю ему, с Чигадника, мол, я. Видел бы ты, парень, как он отшатнулся в страхе, словно убежать хотел. Но не смог, подошел опять и опять со мной заговорил. Он сказал, чтобы я никому не объявляла, кто я такая, не то богомольцы не потерпят меня рядом; открыл он, что о нас с дядей люди говорят и как они нас презирают. А ведь никто из них никакого зла от нас не видел! Сказал он мне, что я еще молода и, даст бог, успею к добру склониться, а потом спросил, согласна ли я выйти за него. Я отвечала — да, согласна, только мне пришлось пообещать ему, что я начисто забуду все прежнее и стану держаться только того, что муж мне скажет и что я в костеле услышу. Зато он обещал на обратном пути отпустить меня на Чигадник с дядей проститься: мучило меня, что я, неблагодарная, ушла от него. Но хижина наша была пуста; так я и не знаю, умер ли дядя или переселился куда, чтобы я дороги к нему не знала…
Помрачнела моя хозяйка, а я не мог стерпеть, что она его все еще жалеет.
— Должно быть, это было первое его доброе дело за всю жизнь, — похвалил я птицелова, но сколько злости было в моих словах! — Не уйди он вовремя, вы бы небось без конца к нему бегали и о душе своей совсем бы забыли. И так он ее чуть не загубил.
— Ну что ты! — засмеялась она. — Как мог бы он это сделать, если не верил, что у человека она есть? Сколько раз говорил он, что бессмертие души, Страшный суд, воскресение из мертвых, вечную жизнь и все прочее — все это сильные мира сего выдумали, чтобы простых людей надеждой на рай тешить, раз их на земле мучают, и Страшным судом пугать, когда не хотят покоряться.
Я остолбенел. До сих пор удивляюсь, как я жив остался. Слова ее богохульные будто град меня били; казалось, все тело мое — одна сплошная рана.
[13] Крапники — сталактиты (чешск.).