Рисовальщик и гравёр по меди Иоахим Беринг в 1613 году выгравировал вид города Кёнигсберга с высоты птичьего полёта, посвятив своё произведение курфюрсту Иоганну Сигизмунду. Поэтому оно впоследствии попало в прусский Государственный архив и пережило там все превратности судьбы. При сравнении гравюры Беринга с так называемым «планом Брауна»{51} видно, насколько Кёнигсберг разросся, стал богаче. Башни и церкви построены с размахом, дома стоят тесно друг к другу фронтонами на улицу. Мосты Кремербрюке и Шмидебрюке с обеих сторон усеяны будками, лишь в середине имея свободные разводные платформы, которые открывались, если надо было пропустить корабли с мачтами. Лишь свайный мост Кёттельбрюке не имел развода. Морские корабли бросали якорь у ластадий, ниже мостов. Возле ворот Грюнес Тор возвышалось здание Биржи на вбитых в реку сваях. С тех пор, как в Кёнигсберг регулярно прибывали верховые вестовые, купцы собирались в том месте, где в город въезжал конный почтальон — у ворот Грюнес Тор, — чтобы взять у него свою корреспонденцию. Это место было удобным и для заключения сделок. Поэтому решили построить для этого специальное здание. Так как оно должно было служить всем купцам, его нельзя было построить на земле города Кнайпхофа. Выход нашли, построив здание над Прегелем, принадлежавшем не городу, а удельному князю. Биржа простояла на этом месте до 1875 года. Одно время Альтштадт имел собственную биржу на своей ластадии, то есть там, где товары и новости прибывали водным путем. В 1717 году её перестроили и разместили там вагу, назвав её Красной («Rote Waage»).
При сравнении города с его видом на «плане Брауна» бросается в глаза, как расширились его границы; особенно расстроились слободки. На переднем плане, от пригорода Нассэр Гартен до моста Хоэ Брюке, раскинулись дома относящегося к Кнайпхофу Хаберберга. Хотя этот пригород вместе с деревней Зеелигенфельд образовывали отдельную общину, они должны были довольствоваться одной кладбищенской часовней. Церковь в Хаберберге возвели позднее. Пригород Нассэр Гартен каждую весну затопляло, и воду откачивали водочерпалками, которые приводились в движение лошадьми. В Дальнем Пригороде застроена только улица Ланггассе; здесь же расположен и госпиталь. Между Дальним и Ближним Пригородами тянется ров Цуг- грабен (позднее Кайзерштрассе), через который перекинут маленький мост. Ближний Пригород застроен уже довольно плотно. Он располагает на реке всеми необходимыми для торговли и судоходства сооружениями: лесной биржей, известковыми и зольными дворами, верфью и многочисленными складами. Подобные сооружения обрамляют и противоположный альтштадтский берег Прегеля, начиная от ворот Ластадиентор до Клаппхольцвизен (территории для складирования клепки), от названия которой получила имя улица «Клаппервизе». За ней многими переулками теснятся ряды складов. Застройка Штайндамма выходит далеко за пределы церкви, у Трагхайма ещё сельско-крестьянский вид. Улица Нойе Зорге (позднее Кёнигштрассе) уже имеет свое название, но тянется она через незастроенную местность, поля которой относятся к казённому хутору Кальтхофу. Улицы Вайсгербергассе и Фордерроссгартен застроены жилыми домами. За городом на Нойе Зорге располагались оба охотничьих двора: большой на месте позднее построенного художественно-ремесленного училища, а малый на возникшей впоследствии Егерхофштрассе. В них курфюрст содержал охотничьих собак и всё необходимое для охоты. На Ангере расположены склады города Лёбенихта. Закхайм также застроен до самой церкви св. Елизаветы. Она здесь названа Закхаймер-кирхе, но её не следует путать с позже возведённой Закхаймской церковью. Ломзе являлся складским кварталом Альтштадта. Вайдендамм ещё незастроен, если не считать солидного здания трактира Нойер Круг у моста Хоэ Брюке, названном на гравюре Нойе Брюке. Несмотря на политическую беспомощность первых десятилетий ⅩⅦ столетия торговля процветала. В 1608 году в Кёнигсберг вошло 643 голландских торговых корабля. В 1625 году их число было в три с половиной раза больше, чем в 1550 году, а транспортные мощности возросли почти в семь с половиной раз. Четыре пятых всего тоннажа приходилось на долю голландцев. В 1636 году из 492 кораблей, которые отправились из Кёнигсберга, 163 шли курсом на Амстердам. Это были большие корабли, т. к. на их борту была половина грузов, вывезенных в том году из Кёнигсберга.
Англичане увеличили свою долю в морской торговле Кёнигсберга до шести процентов и занимали тем самым второе место, хотя и сильно отставали от голландцев. Кёнигсбергские судовладельцы имели лишь небольшое количество кораблей, и то маленьких.
Сто лет Пруссия, находясь в тени большой политики, не была тронута войнами. Но теперь она была втянута в войну, которую шведский король Густав Адольф вёл против Польши. Эта война была борьбой за господство над Балтикой и одновременно походом контрреформации против протестантства. Герцогство в военном отношении было слабым, а политически находилось в вассальной зависимости от Польши. В вопросах веры Пруссия имела больше общего с Швецией, чем с католическим сюзереном и реформатским правителем, которому не доверяли. К тому же курфюрст находился в Берлине, когда Густав Адольф летом 1626 года перенёс военные действия из Лифляндии в Пруссию, заняв 6 июля Пиллау. От прусских сословий, которым принадлежала власть, и особенно от Кёнигсберга он потребовал нейтралитета, намереваясь обезопасить себя с тыла, чтобы успешно выступить против Эльбинга и Данцига. В военном плане город к боевым действиям не был готов. Средневековые укрепления находились в таком же упадке, как и желание горожан обороняться. Для приготовлений времени и не было, так как утром 11 июля альтштадскому муниципалитету передали письмо Густава Адольфа с ультимативным требованием в течение трёх дней объявить нейтралитет. Сначала бургомистр Альтштадта Хиоб Лёпнер, юрист по профессии, который многие годы являлся секретарём муниципалитета, попытался добиться отсрочки. Густав Адольф не дал её, настаивая на том, чтобы горожане быстрее приняли решение о том, хотят ли они нейтралитета или же выступят на стороне Польши. Так как городу в случае отказа грозило разорение и сожжение, то собрание советников, судебных заседателей и представителей общин, стало быть всех граждан, постановило принять требуемый нейтралитет. Предводителем новой миссии, которая выехала в шведский лагерь, расположенный в Мариенбурге, был профессор права Хеннинг Вегнер, основательно изучивший государственно-правовые отношения между Пруссией и Польшей. Четыре дня миссия вела переговоры с Густавом Адольфом, пока тот наконец не подтвердил права города на свободную торговлю и безопасность. Шведы своё слово сдержали. Ни один шведский солдат не вошёл в Кёнигсберг. Курфюрст согласился со статусом нейтралитета. Сигизмунд Ⅲ был, конечно же, возмущён Мариенбургским договором и пытался предупреждениями, обещаниями и угрозами перетянуть город на свою сторону, но безуспешно.
В совершенно иную ситуацию горожане попали, когда курфюрст в феврале 1627 года с дружиной в несколько сотен человек вступил в Кёнигсберг. В свою очередь город завербовал 300 наёмников. Курфюрст потребовал, чтобы они встали под его начало, так как, по его мнению, города на подвластной ему территории не имеют права содержать собственные войска. Вегнер, ставший бургомистром, со своей стороны, воспротивился тому, чтобы солдаты курфюрста находились в нейтральном городе. Курфюрст не смог осуществить своё намерение. Кёнигсберг остался нейтральным, как впрочем, и по отношению к польской миссии, прибывшей в город в конце июля. В октябре в Эльбинге Вегнер вновь вступил в переговоры с Густавом Адольфом о продлении перемирия. В то время канцлер Оксеншерна рассчитывал на присоединение Кёнигсберга к Швеции, так как «город был покинут курфюрстом, Польша притесняла его экономически, и только Швеция относилась к нему хорошо». Но Кёнигсберг желал оставаться для всех сторон нейтральным и вёл через миссию под началом Хиоба Лёпнера переговоры с польским королём в Варшаве. Перемирие, заключённое между Швецией и Польшей в Альтмарке{52} 26 сентября 1629 года, положило конец этому незавидному положению. Курфюрст вернулся в Берлин; поляки сняли ограничения на торговлю с Кёнигсбергом, но шведы ещё долгое время оставались в Пиллау и Эльбинге; в Пиллау они взымали чрезвычайно важную для своих финансов морскую пошлину, поощряя в ущерб Кёнигсбергу торговлю с Эльбингом.
Король Владислав Ⅳ, сменивший в 1632 году на польском троне своего отца Сигизмунда, пытался путём уступок и дружелюбных актов завоевать доверие Кёнигсберга. Вероятно, политическая удачливость Вегнера, который во главе миссии Кёнигсберга вёл с ним в Торне в январе 1635 года переговоры, произвела на него такое же впечатление, как и подарок в 25 тысяч гульденов, переданный ему миссией. Король признал за городом право взымать налоги и нанимать войска, против чего тщетно протестовал из Берлина курфюрст, обосновывая свою точку зрения тем, что Кёнигсберг принадлежит ему и поэтому не обладает ни финансовой, ни военной самостоятельностью. 14 июля Владислав с огромной свитой прибыл в Кёнигсберг и был встречен очень дружелюбно. Бургомистр Кнайпхофа Шиммельпфенниг принял его и всю свиту в своём доме. В честь гостя университет показал оперу Симона Даха (либретто) и Генриха Альберта (музыка) «Клеомедес», первую оперную постановку в Кёнигсберге.
На мирных переговорах в Штумсдорфе Кёнигсберг стремился получить признание в качестве договаривающейся стороны по образцу Данцига. Бранденбургские посланцы{53} решительно воспротивились этому и добились того, что в мирном договоре не было учтено ни одного требования Кёнигсберга. Это было очень важное решение. Вторая попытка придать Кёнигсбергу статус свободного города наподобие Данцига вновь потерпела неудачу.
Однако самостоятельная политика военных лет привела к возросшему самосознанию горожан, как по отношению к курфюрсту, так и по отношению к польскому королю. Это почувствовали оба. Сильнее стало и общественное сознание. И хотя ещё долго между тремя городами, равно как и между городами и их слободами существовали разногласия, основанные на защите своих мелких интересов, но всё же постепенно они осознавали, что все вместе составляют единый город. Этому способствовало и совместное возведение укреплений вокруг Кёнигсберга. Эти укрепления на 200 лет определили топографическое развитие города.
Верховное военное руководство при возведении оборонных укреплений осуществлял граф Абрахам цу Дона, опытный дипломат, построивший и замок Шлобиттен. Проект разработал профессор математики Иоганнес Штраус, ученик Кеплера, преподававший в университете астрономию и архитектуру. Техническое руководство осуществлял землемер и архитектор курфюрста Конрад Бурк. Время высоких крепостных стен с проходами, башнями и воротами прошло. Новому духу соответствовала система бастионов — математически просчитанная структура из рвов, валов и брустверов и выступающих бастионов. Укрепления имели длину в 15 километров и широкой дугой охватывали пригороды, сады, поля и луга. Кёнигсбергу понадобилось немало времени, чтобы врасти в это пространство. Даже валы, сооружённые в ⅩⅨ столетии вокруг города, в основном следовали этой линии. Укрепления построили за восемь лет. Главные работы производились в 1626-1627 годах.
В ходе строительства через Прегель перекинули два новых шлагбаума, Голландский и Литовский. Они не только запирали на ночь реку, но служили важной составной частью таможенной границы, возведённой вокруг города управлением курфюрста. По отношению к кораблям и плотам охранники шлагбаумов имели примерно такие же обязанности, какие были у учётчиков, стоявших у ворот города, по отношению к повозкам и саням.
Новые укрепления оказались слишком растянутыми для защиты: для этого потребовалось бы не менее 15 тысяч человек. Город не мог довести ни численность гарнизона, ни количество орудий до такой величины. Испытания укреплений на прочность городу, к счастью, удалось избежать. Они никогда не подвергались серьёзному нападению ни в Семилетнюю{54}, ни в Злополучную{55} войну. Правда, трудно переоценить их значение для истории города. Впервые все жители, горожане и население предместий, собрались вместе для общего дела. Всех их окружал общий вал, что в конце концов должно было привести к новому общественному самосознанию. На многочисленных гравюрах ⅩⅧ столетия с изображением тесно прижавшихся друг к другу домов и башен за бастионами Кёнигсберг выглядит намного монолитнее, чем на «плане Брауна» и гравюре Беринга. Но до объединения муниципалитетов оставалось ещё почти 100 лет.
За несколько десятилетий в окружённых валом пригородах возникло пять новых приходов с пятью новыми большими церквами. Все имеющиеся евангелические церкви были возведены ещё до Реформации. Вновь построенные были первыми, которые отвечали требованиям евангелических церквей. Вначале освятили в 1632 году Трагхаймскую церковь, и тогда же её община отделилась от общины Лёбенихта, к которой она до сих пор относилась. В 1635 году, непосредственно после завершения строительства вала, Альтштадт заложил пригород Ной- россгартен в соответствии с градостроительной практикой эпохи барокко, отличавшейся своеобразной равномерностью расположения улиц. Церковь здесь возвели в 1644-1647, а её башню лишь в 1685-95 годах. Она долгое время являлась самым высоким сооружением Кёнигсберга. Община её, получив самостоятельность в 1671 году, находилась тем не менее под патронатом Альтштадта.
Раньше началось, но значительно позже закончилось строительство лютеранской церкви в Закхайме. Число немцев в этом предместье выросло настолько, что его община по примеру Трагхайма отделилась от церкви Лёбенихта. В 1640 году здесь приступили к строительству собственной церкви. Но так как католики пожаловались, что она расположена слишком близко от их церкви, возникла тяжба, из-за которой закончить строительство удалось лишь после 1648 года. Церковь находилась под патронатом курфюрста, поскольку слобода Закхайм являлась его собственностью.
Нойе Зорге ещё не была слободой и поэтому не имела Божьего храма. Её жители по-прежнему относились к общине Альтроссгартена. Это было, вероятно, связано с тем, что в Нойе Зорге располагались преимущественно аристократические дома с большими садами, так называемые «вельможные имения», бывшие вне юрисдикции обербург-графа. Жили аристократы и в пригороде Россгартен, но Альтроссгартен, как тот назывался после возникновения Нойроссгартена, был значительно старше и заселён плотнее, чем Нойе Зорге. Ещё в 1623 году жители Россгартена построили при своём кладбище небольшую церковь. Позже они отделились от Лёбенихта, к общине которого до тех пор относились, и в 1651-1683 годах возвели новую большую церковь (башню в 1693 году). Пятой по счёту стала церковь пригорода Хаберберг, который для Кнайпхофа означал то же, что Нойроссгартен для Альтштадта. После того, как Кнайпхоф в 1652 году заложил Оберхаберберг в качестве отдельного пригорода, здесь начали строительство новой церкви. Она находилась под патронатом Кнайпхофа, и её возведение закончили в 1683 году. Лишь с постройкой этих пяти церквей в Кёнигсберге отказались от орденской традиции кирпичной готики, обратившись к новым формам. Не только архитектура, но и размеры, и особенно высота башен явились выразительной демонстрацией осознания гражданами своей силы.
Численность католиков также возросла. В ходе контрреформации польская королева Людовика Мария пригласила в Кёнигсберг нескольких иезуитских ксёндзов, открывших в капелле миссию. Они основали также школу, которая, как и все иезуитские школы, давала хорошее образование. Её посещали и дети протестантов до запрета в 1684 году. Иезуитам удалось, благодаря старанию и целеустремлённости, настолько укрепить свои позиции, что в 1720 году в Кёнигсберге работало уже пять католических священников. Даже после того, как папа Римский распустил Орден иезуитов, Фридрих Великий не наложил запрет на их деятельность в Кёнигсберге, и лишь в 1780 году он решился на введение в действие папского запрета в Пруссии. Таким образом, иезуиты не являлись приходскими священниками, а наоборот, они часто вели спор со священниками католической церкви.
Элементом прогресса в области экономики стали зарождавшиеся в то время мануфактуры — предшественники меркантильной хозяйственной политики. В предместьях появились мыловарни, маслобойни, стеклозаводы и красильни. Земельное правительство поддерживало предпринимателей, строивших фабрики, чтобы сэкономить деньги, которые тратились на ввоз продуктов из-за границы. Новые предприятия имели такие же привилегии, как и с давних пор мельницы, купальни и аптеки. Города очень долго сопротивлялись открытию в предместьях аптек. Лишь Великий курфюрст силой своей авторитарной власти выдал привилегию шести новым аптекам.
С ростом числа горожан и их благосостояния более разнообразной становилась и общественная жизнь. Кроме старых юнкерхофов и гемайнгартенов имелось множество трактиров. Многие являлись простыми постоялыми дворами и местом отдыха сельских жителей, посещающих рынок; другие, видимо, были обыкновенными питейными заведениями с сомнительной репутацией. Имелись садовые рестораны, где «по воскресеньям народ любил за играми повеселиться». Сохранилась одна из средневековых бюргерских забав — стрельба. Так как с конца ⅩⅣ столетия от арбалета перешли к огнестрельному оружию, старые стрельбища стали малы. Потому и народные праздники — стрельбы по деревянным птицам — здесь больше не проводились. Стрельба по мишеням поначалу не пользовалась признанием, но только до тех пор, пока курфюрст Георг Вильгельм в 1634 году не перенёс все привилегии со стрельбы по птицам на стрельбу по мишеням. Он сам за несколько месяцев до своей смерти принял участие в подобных соревнованиях и стал «стрелковым королём», чем вдохновил Симона Даха на шестикуплетное стихотворение. Каждый из трёх городов построил в своих предместьях тир: Альтштадт в районе, где позднее заложили ботанический сад, Кнайпхоф под Хабербергом, Закхайм вблизи трактира «Хиршкруг» за воротами Закхаймер Тор. Таким образом, постепенно исчезла связь между стрельбой и цехами ремесленников с их гемайнгартенами. Праздники стрелков оставались популярными, но участие в них постепенно становилось более или менее добровольным, и в итоге образовалась гильдия стрелков как самостоятельное общество.
В то время, как Тридцатилетняя война{56} на протяжении целой человеческой жизни разоряла Германию, Пруссию она обошла стороной, если не считать нескольких лет шведско-польской войны{57}. Наоборот, страна и её столица стали бурно развиваться в хозяйственном отношении. Этот взлёт проявился не только в количестве кораблей в порту и возов у городских ворот, но и в новых, с размахом построенных бюргерских домах. Каменные здания вытеснили старые фахверковые строения. Фасады их были украшены скульптурами и фресками, а внутри были мраморные колонны, красивые лестничные марши, роскошные камины, паркетные полы и обшитые деревянной плиткой потолки, дорогая мебель и ковры. Из своих деловых поездок купцы привозили дельфтский фаянс и голландские картины. Они коллекционировали книги и произведения искусства. В предместьях располагались их сады с дачами, живой изгородью, фонтанами, гротами, крытыми аллеями, солнечными часами — иными словами, со всеми атрибутами парковой культуры эпохи барокко.
Барокко было временем путешествий с целью расширения кругозора, бюргерским соответствием развлекательным поездкам аристократии. Многие купцы объездили всю Европу. Некоторые из них оставили после себя многотомные описания своих путешествий. Член муниципалитета Генрих Барч изучал в городах Хельмштедте, Страссбурге, Базеле, Тюбингене и Лейдене юриспруденцию, посетил затем почти все европейские страны, прежде чем поступить на службу в своём родном городе. Он завещал ему 1500 томов книг, половину своей огромной библиотеки. Они стали основой библиотеки муниципалитета, позднейшей городской библиотеки, для которой так много делал его сын, городской секретарь и архивариус. Муниципальный советник Райнхольд Любенау девять лет путешествовал по всей Европе и добрался до Константинополя. Один кёнигсбергский аптекарь в качестве провизора голландского флота доплыл на паруснике даже до Ост-Индии. Два приятеля, Андреас Адерсбах и Роберт Робертин, находясь на службе у курфюрста, исколесили весь свет. Один в качестве хофмейстера молодых аристократов, а другой в качестве секретаря посольства, они бывали при чужих дворах и долгое время прожили в Италии, прежде чем осели в Кёнигсберге: Адерсбах в качестве советника курфюрста и предводителя кальвинистской общины, а Робертин в качестве секретаря верховной палаты. Оба приятеля входили в кёнигсбергский поэтический кружок. Самым выдающимся представителем бюргерства, стремящегося к знаниям и усердно собирающего коллекции, был Каспар Штайн. С 18 до 29 лет он путешествовал по Европе, учился в университетах, пережил множество приключений, прежде чем стать врачом в своём родном городе. Он также занимался теологией, литературой и историей, под псевдонимом Перегринатор издал многотомное описание своих путешествий на латинском языке. Именитые купцы и муниципальные советники Кёнигсберга были, таким образом, далеко не провинциалами. Они обладали жизненным опытом, познали мир и людей. И в профессиональном смысле бюргерские семьи теперь не так сильно зависели от своего происхождения, как прежде. Многие отказались от купеческого сословия и перешли на государственную службу, становились профессорами, а вскоре и членами офицерского корпуса.
Многие ремесленники, считавшиеся вросшими своими корнями в родную землю, также познакомились с чужими странами прежде, чем стали в Кёнигсберге именитыми мастерами. Они работали во всех немецких городах, от Ревеля до Амстердама, а многие во Франции, Англии, Дании, Польше и Литве. Один булочник посетил все средиземноморские страны от Португалии до Константинополя. Один портной долгие годы трудился в Париже и Лондоне, являясь лейб-портным принца Оранского. Один хирург был военным лекарем на нидерландской и французской службе, прежде чем его принял к себе лейб-медиком и привёз в Кёнигсберг князь Богуслав Радзивилл. Один кимвалыцик тринадцать лет проработал оружейников в турецком плену. В числе подмастерьев кёнигсбергских ремесленников было столько «иностранцев», то есть не пруссаков, что необходимо было в 1649 году включить в официальный устав башмачников положение о том, что мастер в числе четырёх старших подмастерьев обязан был иметь двух пруссаков и двух иностранцев.
Жизнь становилась пёстрой и разнообразной. Знание иностранных языков было, вероятно, распространено шире, чем об этом можно судить по обучению в школе, где по-прежнему преподавали латынь и древнегреческий. Предпочтение французскому образованию в эпоху барокко сначала отдавалось не в школе, а на частных уроках, проводимых на дому, для которых зажиточные люди нанимали учителей для своих детей.
Придворная культура, формировавшая во времена герцога Альбрехта духовный облик Кёнигсберга, уступила место бюргерской культуре, тем более, что бранденбургский правитель{58} лишь изредка бывал в своей резиденции в замке. После смерти Альбрехта Фридриха число придворной прислуги сократилось. В замке всё же несколько раз выступали английские комедианты, а позднее и немецкие артисты. Придворная капелла ещё сохранилась, но ей не уделялось должного внимания, хотя её капельмейстером и был такой выдающийся музыкант, как Иоганн Штобеус. Михаэль Вильманн, родившийся в 1630 году в пригороде Рольберг в семье художника Петера Вильманна, работал в Кёнигсберге лишь непродолжительное время. Своей мировой славы он достиг как монах-живописец в монастыре Лойбус в Силезии. В 1682 году он написал для аудиенц-зала Кёнигсбергского замка «Апофеоз Великого курфюрста».
Курфюрсты Иоганн Сигизмунд и Георг Вильгельм расширили замковый парк и обогатили его самшитовыми изгородями, рыбными прудами, фонтанами и заморскими растениями. Парк состоял из увеселительного сада и большого и малого огородов для выращивания лекарственных и пряных трав. Замковый парк располагался так близко от замка, что не было необходимости строить в нём летний замок, как это делали в то время многие князья. Но тем не менее в нём имелись зал увеселений, манеж, ипподром, бальный зал и купальня. Был также медвежатник, который позднее расширили под псовую охоту с галереями для стрелков и зрителей. Знаменитой стала большая липа, в ветвях которой соорудили одну над другой пять галерей. С самой верхней открывался прекрасный вид на всю окрестность. Почти все прусские аристократические фамилии имели в Кёнигсберге свои городские дома-дворцы с большими парками, в которых они проводили часть зимы. Там устраивались концерты, выступали любительские театры и балет, были собрания произведений искусств и библиотеки. Некоторые аристократы являлись меценатами или передавали университету с помощью создания фондов или по завещанию значительные средства.
Прежде всего следует назвать семью фон Валленродтов. Канцлер Мартин фон Валленродт был учёным-гуманистом, поэтом, собирал книги, картины, монеты и разные другие раритеты в духе того времени. Он обязал своих наследников сохранить все собрания. Его третий сын, хофмейстер Эрнст, преумножил завещанное отцом, перевёз его коллекции в 1650 году из своего дома в одно из помещений северной башни Кафедрального собора, сделав их доступными для общественности, что тогда рассматривалось как социальное деяние. Представителями аристократической культуры, вобравшей в себя мировой опыт, были и оба наместника Великого курфюрста, которых тот оставил в Пруссии после того, как подписал в 1657 году в Велау договор{59} о суверенитете. Князь Богуслав Радзивилл и герцог Эрнст Богуслав фон Крой были последними, кто оказал влияние на бюргерство блеском княжеского двора. Со смертью Кроя в 1694 году и отменой должности наместника замок перестал быть постоянной резиденцией.
Великий курфюрст
Первые годы
Курфюрст Георг Вильгельм, не достигнув успехов в жизни, умер в декабре 1640 года в Кёнигсберге и был похоронен в Кафедральном соборе. Курпринц Фридрих Вильгельм вместе со своим отцом прибыл в Кёнигсберг в начале 1639 года, но всесильный министр Швартценберг держал его в стороне от всех государственных дел. Никто не подозревал, что в этом замкнутом молодом человеке живёт поистине кальвинистское сознание своей миссии, да и первые годы его правления не позволяли этого предугадать. Сословная эпоха в истории Пруссии закончилась не в 1640 году, а лишь двадцать лет спустя. Ландтаг, собравшийся в Кёнигсберге в январе 1641 года, отражал привычную картину сословного корыстолюбия. Кёнигсбержцы постоянно жаловались исключительно на экономическую реакционность и гражданский эгоизм высшего сословия. Но несмотря на это, они встретили своего нового правителя, возвратившегося в октябре после чествования в Варшаве, пышным празднеством с триумфальной аркой, фейерверком и феерией фонтанов. После этого новый князь предпринял первые осторожные шаги в политические будни.
Духовная жизнь
В университете в эти годы насчитывалось столько студентов, как никогда прежде. Объясняется это тем, что из-за войны{60} многие немецкие высшие учебные заведения находились в упадке. С ростом количества студентов росли и трудности, участились столкновения с горожанами и с расквартированными в городе солдатами, бесчинствовала «дедовщина», выражавшаяся в жестокостях и господстве старшекурсников над новичками, усилилось соперничество между студенческими землячествами. Словом, творились вещи, характерные и для других университетов того времени. Кроме профессорских ссор и студенческих беспорядков, в Альбертине всё же существовала и настоящая духовная жизнь. В 1640 году были защищены первые докторские диссертации, защита проводилась в замковой церкви. В 1644 году Альбертина в присутствии курфюрста на протяжении нескольких недель праздновала свой столетний юбилей академическими торжественными актами на латинском, древнегреческом и древнееврейском языках, защитой диссертаций и постановкой комедий и пасторалей. Кульминацией стал спектакль «Пруссиархус» (называемый ещё «Sorbusia», производное от перестановки букв в латинском написании названия страны — Borussia) — историческая драма Симона Даха. Настоящим движением в духовной жизни стал спор между сторонниками учения Аристотеля и сторонниками новой философии, представленной Декартом и Гроцием и подготовившей почву эпохе Просвещения. Кёнигсбергские профессора в своём большинстве являлись последователями Аристотеля, пока его учение не застыло на почве неплодотворного всезнайства и системности. В те же годы оживились духовные связи с Нидерландами. Немало кёнигсбержцев обучалось в тамошних университетах, например, в Лейдене. Некоторые из них остались в Голландии, другие же вернулись на свою родину способными учителями и исследователями, умножая славу Альбертины.
К университету относились также аптекари и книгопечатники. Курфюрст специальной инструкцией вменил медицинскому факультету надзор за аптеками. Несмотря на сопротивление четырёх городских аптекарей, он даровал привилегии шести новым аптекам, среди прочих в 1650 году и придворной аптеке на улице Юнкерштрассе. Единственной книжной типографией в Пруссии была типография Остербергера. После смерти её основателя дело перенял его зять. В ней печаталась в 1618–1619 годах первая кёнигсбергская газета, которая выходила периодически, хотя и нерегулярно. Первой газетой с нумерацией стала «Avisen oder wöchentliche Zeitung, was sich in Deutschland und an andern Orten zugetragen» («Уведомления, или еженедельная газета о том, что совершилось в Германии и других местностях»), издававшаяся в 1623 году преемником Остербергера, Лоренцом Зегебаде. После его смерти по приглашению курфюрста в Кёнигсберг переехал из Ростока Иоганн Ройснер. Поскольку он не смог прийти к соглашению с вдовой Зегебаде, то открыл собственную типографию, получив на это обширную привилегию. Тем самым он вскоре имел больший вес, нежели зегебадская типография, которой теперь управлял предприниматель Пашен Мензе. Ройснер издавал с 1658 года газету «Europäischer Mercurius» («Европейский курьер»), выходившую дважды в неделю, за которой последовала «Ordinari Роst Zeitung» («Очередные почтовые известия»). Типография на протяжении многих поколений оставалась фамильным предприятием. Книжную лавку, возникшую вначале как филиал, основал и ростокский книготорговец Иоганн Халлерфорд; лавка вскоре превратилась в цветущее предприятие. Она находилась у ворот Шмидетор, то есть недалеко от университета. Вне стен Альбертины в это время по образцу итальянских академий{61} впервые собрался круг духовно ищущих творческих людей. Его самым плодотворным членом являлся профессор поэзии Симон Дах. Он не был «бедным поэтом» и жил в хороших условиях, хотя и скромно, был женат на дочери одного их придворных судей, от брака с которой имел восьмерых детей. Он был нежного здоровья, но славился весёлой натурой и живым юмором. Он не был большим мыслителем и больше нуждался в том, чтобы им руководили, однако сознавал, что с его именем связано начало новой эпохи в немецкой поэзии, так как он доказывал вновь и вновь, что и на этом языке можно слагать стихи. Образцом ему служил не латинист Сабинус, а современник Мартин Опиц, которым он восхищался. Дах сложил более тысячи стихов, написанных по разным случаям, показывая в них, что может вникнуть в радости и в горести своих сограждан и вселить в них свою веру в Бога. Скромная лютеранская святость была матерью-кормилицей его искусства стихосложения.