Миша с унылым лицом сообщил Чальдини, в каком он находится ужасном положении. Чальдини опять предложил ему несколько гульденов; но, видя смущение ребёнка, серьёзно боявшегося разорить доброго и обязательного доктора, любуясь этим милым смущением и не желая притуплять это чувство преувеличенной деликатности, Чальдини не настаивал на своём предложении.
— Это, разумеется, очень хорошо, — сказал он Мише, — что вы с детства привыкаете бояться долгов, хотя я уже говорил вам, вы бы меня нимало не стеснили, взяв у меня что вам нужно; но чего ж вы так огорчаетесь? Я уверен, что дорогая тётка завтра же отдаст вам ваши золотые.
— Хоть бы десять гульденов дала, — ответил Миша, — мне покуда и того довольно.
На следующий день перед завтраком Чальдини попросил у Серафимы Ивановны позволения взять с собой Мишу в кондитерскую.
— Да ведь Миша собирается учить Анисью, — отвечала Серафима Ивановна.
— Да, — прибавил Миша, очень покраснев, — я лучше останусь дома…
— Не учить I’Anissia, — возразил Чальдини Серафиме Ивановне, — а у Миши нет деньги для цукерни. Вчера я предлагал ему занять у меня и говорил, что напишу дедушке, который с первой же почтой вышлет денег на его маленькие расходы, но он и слышать не хочет: боится стеснить меня.
— Что он говорит? — спросила тётка.
Миша, краснея всё больше и больше, перевёл тётке предложение доктора.
— Что тебе одолжаться им? — сказала Серафима Ивановна. — И без него обойдёмся, ты бы мне лучше сказал, ведь у меня есть твои деньги; я у тебя, кажется, семь золотых взяла?
— Нет, тётя, всего шесть, и из них один, Людовик XI, был твой.
— Ну это всё равно, вот твои золотые. Видишь ли, вместо шести больших я тебе пятнадцать суверенов даю: нечего из-за таких пустяков дедушку беспокоить. Вот тебе...
Серафима Ивановна отсчитала пятнадцать суверенов и дала их Мише.
— Можешь идти погулять с доктором, — прибавила она.
Подобные превращения Серафимы Ивановны всё больше и больше убеждали Мишу в том, какое магическое влияние его дедушка имел на неё, даже заочно. Он иногда и употребил бы это влияние во зло, как некогда употребил во зло ограничение над ним власти матери, но Серафима Ивановна не давала ему ни малейшего повода постращать её дедушкой: чего бы ни пожелал Миша, всё исполнялось беспрекословно — прочтёт ли он проездом через какой-нибудь город афишку о концерте или о представлении фокусника, тётка, видя его желание, предлагает ему сходить на это представление с Чальдини, а иногда и сама пойдёт с ним; начнёт ли Миша, по возвращении от фокусника, повторять его фокусы тётке, она с большим вниманием смотрит на них, очень ими удивляется и хвалит племянника за необычайную ловкость.
Чем больше наши путешественники подвигались на Запад, тем погода становилась теплее. Солнце, как будто желая вознаградить землю за ежедневно сокращающиеся свои посещения, сияло всё ярче и ярче. От Мюнхена до швейцарской границы Серафима Ивановна, по совету Чальдини, поехала на долгих, подрядив на обоюдно выгодных условиях обратного из Роршаха кучера с четвёркой лошадей. Кучер взял с неё меньше половины обыкновенных прогонов с обязательством, кроме того, платить всякий вечер за ночлег и ужин своих четырёх пассажиров. Миша заявил желание ехать на козлах, как фельдъегерь, и для большего сходства с фельдъегерем купил себе маленький рожок. Серафима Ивановна не только не отказала ему в этом, но даже в довершение сходства с фельдъегерем подарила ему жёлтую шапочку с козырьком и кантиком и маленький доломан, больше, впрочем, похожий на гусарскую, чем на фельдъегерскую куртку.
Сначала дудеть в свой рожок было для Миши большое удовольствие, но оно вскоре ему надоело; к тому же Чальдини заметил ему, что держать медь во рту вредно, да и трубить слишком часто совсем не нужно; что настоящие фельдъегеря, как, например, Григорьич, трубят только по ночам, при встрече с не скоро сторонящимися обозами. Теперь же они едут только днём, и обозы, безо всяких сигналов, разъезжаются при одном виде их огромного дормеза. Миша нашёл себе другую забаву. Он уже давно заметил, что около дормеза бегают оборванные мальчишки, иные, — самые маленькие, — на ногах, другие, побольше, на руках, вертясь и не отставая от колёс. Миша спросил у швейцарца-кучера, зачем они это делают.
— Так шалят, — отвечал кучер, — думают, им кинут милостыню из кареты; у нас в Швейцарии это строго запрещено: всякий мальчик должен с детства приучаться к работе.
— Я им кину монетку, можно? — спросил Миша у кучера, вынув флорин из своего кошелька и бросая его в толпу мальчиков.
Кучер хотел, но не успел остановить руку Миши; серебряная монета упала на землю; один мальчик проворно подхватил её, и между всеми завязалась драка.
— Что это вы делаете, милый молодой барин, таких крупных монет не подают таким бродягам. Вот посмотрите, какая польза от вашей милостыни: у одного уже всё лицо в крови...
На стоянке швейцарец, умевший говорить немножко по-итальянски, рассказал Чальдини, что случилось, и посоветовал отнять у Миши кошелёк. Чальдини, заметивший, что на Мишу доброе слово действует вернее, чем бестолковое самоуправство, доказал ему математически, что если он будет бросать всякому мальчику по флорину, то у него не хватит денег и на один день; а что подать одному мальчику и не подать другим, вертящимся так же ловко и гак же усердно, как и тот, — очень несправедливо. Миша понял это. Чальдини разменял несколько флоринов на посеребрённую, новую, очень красивую, но очень мелкого достоинства мелочь и взял с Миши обещание, что он на всякой миле будет бросать мальчишкам не больше десяти монеток.
Серафима Ивановна, попросив, по обыкновению, перевести себе разговор Чальдини с Мишей, с большой готовностью согласилась на их сделку и тут же принялась подшивать кармашек под доломан Миши для откладывания в него монеток от станции до станции.
— Я не стану отсоветовать тебя делать добрые дела, Мишенька, — сказала она, — видишь ли, я даже сама подшиваю себе кармашек. Я знаю, что и дедушка твой любит подавать милостыню; да и Священное писание велит; но ведь на всех тунеядцев не напасёшься денег: иной попрошайничает, а сам богаче нас с тобой; другой прикинется слепым или хромым, возьмёт твою милостыню да и бежит с ней в кабак; третий шляется от лени, думает: «Авось найду дурака, который подаст мне...» Так что ж им подавать? Что за охота в дураках быть?.. Оно, конечно, подавать милостыню похвально, и в Священном писании сказано: «Милуяй нища, взаим даёт Богови», но...
Если сделать краткое извлечение из длинной речи Серафимы Ивановны, то выйдет: милостыню подавать хорошо, сам Бог велел подавать милостыню, но всё же лучше не подавать её.
Подобные рассуждения встречались часто между умниками XVII столетия; не знаем наверное, реже ли они встречаются теперь. Филантропы-христиане нашего благочестивого столетия если б могли, то строили и учреждали школы, больницы и всевозможные богоугодные заведения; но нищим они подавать не намерены; не намерены они поощрять пьянство, праздность и разврат; они всегда готовы помочь истинно нуждающемуся человеку; но они не знают, точно ли голоден человек, протягивающий руку за куском хлеба; они боятся, как бы Бог строго не взыскал с них на Страшном Суде за то, что они бросили какой-нибудь гривенник недостойному; они не верят истинной бедности, потому что бедность бывает иногда притворная.
К сожалению, нельзя не согласиться, что между нищими, как и между богомольцами, нередко попадаются ханжи. Как у тех, так и у других цель одна и та же: выманить всё, что возможно от доверчивости добрых людей и от тщеславия гордых. Но ведь существование ханжей не мешает нам верить, что бывают и истинно благочестивые люди; нам часто попадались фальшивые ассигнации, заключили ль мы из этого, чтобы все ассигнации были фальшивые? Да и время ли правой руке, дающей подаяние так, чтоб о нём не знала левая, — время ли ей производить следствие, куда и на что истратится это подаяние? Не легче ли ей утешиться мыслью, что если из десяти брошенных ею гривенников девять пойдут в кабак, то десятый, может быть, послужит на покупку хлеба для голодающего семейства или хоть на несколько щепок для отогревания окоченевшего от стужи ребёнка?
Кувыркание мальчиков и бросание им посеребрённых трёхкрейцерных монеток долго потешали Мишу; на первой же миле после заключённого с Чальдини условия отложенных в кармашек монеток не хватило, а подъезжая к станции, где назначен был обед, Миша заметил, что разбросал уже больше половины наменянной Чальдини мелочи. Он посоветовался с Анисьей и, по секрету, попросил её сходить в лавочку и наменять там ещё новеньких монеток. Анисья колебалась, но Миша обещал её ни в каком случае не выдавать, и она принесла ему мелочи на полсуверена (5 флоринов).
«Что-то скажет Чальдини, узнав, что я не сдержал обещания! — думал Миша. — А как было сдержать его? Ведь сам он говорил, что несправедливо подать одному и отказать другому, когда этот другой так же ловко кувыркается, как и тот...»
Успокоенный этим рассуждением, Миша продолжал горстями бросать свои монетки и разменивать суверены один за другим.