— Так вот, когда она поедет по лавкам, а мы сядем за урок, так и попросить бы доктора подсесть к нам. Он надоумит нас, что делать. Он сам знает, что Анюту очень надо бы полечить в тёплом месте; уж больно не любит она зимы, а в Париже, говорят, зимы совсем не бывает, не то что у нас в Квашнине.
На следующее утро как условились, так и сделали. Напившись кофе, Миша принялся за урок Анисье, а Серафима Ивановна отправилась по магазинам, велев завезти себя сперва к банкиру Виланду, лучшему в Ольмюце, то есть имеющему наибольшее число корреспондентов за границей.
До Ольмюца Серафима Ивановна имела дела только с банкирами еврейского происхождения, обращавшими больше внимания на цифры верящих писем, чем на их редакцию; и в Бродах, и во Львове они удовольствовались гем, что взяли е Серафимы Ивановны квитанции в выданных ей деньгах и означили эту выдачу на её верящем письме.
Виланд же был честный и аккуратный немец, довольно словоохотливый и очень дороживший составленной им себе репутацией самой изящной учтивости и вместе с тем аккуратности, доходящей до педантизма.
— Что вам угодно, милостивая государыня, — спросил он по-немецки, выходя из своего кабинета навстречу посетительнице, — чем могу служить вам?
— Я бы желала взять в вашей конторе денег по кредитиву, — отвечала Серафима Ивановна по-французски.
— Кредитив ваш на моё имя? — спросил Виланд довольно чистым для немца французским языком.
— Нет, не на ваше, а на имя Лавуазье, в Париже.
— Позвольте посмотреть.
Серафима Ивановна вручила ему верящее письмо.
Виланд едва взглянул на него.
— Я знаю этот кредитив, — сказал он, — господин Лавуазье прислал мне с него копию... Сколько вам угодно взять в моей конторе, милостивая государыня?
— Да червонцев двадцать пять или тридцать. До Вены мне тридцати червонцев будет, я думаю, довольно; я рассчитываю быть в Вене послезавтра.
Виланд подумал.
— Извольте, милостивая государыня, — сказал он, — тридцать червонцев я вам могу выдать с удовольствием, благоволите подписать эту квитанцию.
— А если б я пожелала больше? — спросила Серафима Ивановна, нервы которой начинали сдавать от изящной учтивости банкира, — если б я у вас попросила не тридцать, а триста, триста тысяч червонцев, разве бы вы мне их не выдали?
— То есть, изволите ли видеть, милостивая государыня, — хладнокровно отвечал Виланд, — и да и нет.
— Я вас не понимаю, господин банкир.
— Прикажете ли говорить с вами откровенно, милостивая государыня?
— Сделайте одолжение, милостивый государь.
— Отчего вы не изволили привезти с собой молодого князя Михаила Голицына, вверенного вашему попечению?
— Какой вопрос! Он остался в гостинице, в гостинице «Вена», «Штат Вин», как здесь называют её... Да не всели вам равно, где он? Разве кредитив написан не на моё имя?
— Опять вопрос щекотливый, очень щекотливый, милостивая государыня, и я опять должен отвечать вам на него: и да и нет; кредитив, если вам угодно, написан на ваше имя, но благоволите обратить внимание на выражения, в которых он написан: в коммерции, как и в дипломатии, не употребляется ни одного слова лишнего, и хороший банкир, точно так же как и хороший посланник, должен уметь читать между строчками; позвольте ещё раз ваш кредитив. В нём, изволите ли видеть, сказано: «Г-же Квашниной, которая взяла на себя попечение о моём внуке, князе Михаиле Голицыне, с ней вместе путешествующем... прошу г-на Лавуазье и корреспондентов его, как во Франции, так и за границей...» Изволите ли видеть, как ясно сказано... «Выдавать мадам Квашниной...» и так далее.
— Так что ж из этого следует? — спросила Серафима Ивановна, — мне нечего перечитывать этот кредитив, я его сто раз читала и знаю наизусть.
— А из этого следует то, что, согласитесь сами, милостивая государыня, — господину Лавуазье и его корреспондентам нет никакой надобности знать, что молодой князь Михаил Голицын путешествует по Европе с мадам Квашниной и что дед его желает, чтоб он продолжал своё воспитание в Париже. С другой стороны, сколько я знаю, первый министр России не такой человек, чтобы пустословить в деловом письме.
— Что ж вы читаете между строчками этого делового письма, господин банкир?
— Читаю, — вы изволили приказать мне говорить с вами откровенно, — что кредитив написан не столько на ваше имя, сколько на имя вашего племянника, хотя он и несовершеннолетний. И это ещё более подтверждается концом письма, где сказано, что по помещении князя Михаила...
— Знаю, читала... Следовательно, без позволения князя Михаила я не могу получить деньги у банкиров?
— О его позволении в кредитиве ничего не сказано, но присутствие его при вас обусловлено ясно; поэтому я мог выдать тридцать червонцев по доверию к вашему честному виду, как говорят французы, но если б дело шло о более значительной сумме, то я должен бы был попросить у вас позволения поговорить хоть минутку с вашим племянником.
— Вот дурак-то! — сказала Серафима Ивановна, садясь в коляску. — Чего-чего не наговорил он мне! И не дорого оценил он мою внешность: тридцать червонцев... Тьфу, болван! Хуже всякого жида!