Пока Серафима Ивановна была у Виланда и покупала потом шубку и кое-какие съестные припасы, Миша, Анисья и Чальдини, подсевший к ним вскоре после отъезда Серафимы Ивановны, вступали в очень важный заговор против власти квашнинской помещицы за границей.
Анисья очень удивилась, узнав, что во Франции если она пожелает, то может отойти от Серафимы Ивановны и получить паспорт на свободное жительство где захочет.
— Как, без всякого выкупа! — вскрикнула она. — Неужели во Франции нет крепостных! Вот благословенная-то страна!
— Крепостные-то во Франции есть, — отвечал Чальдини, — и они, может быть, ещё несчастливее ваших русских; но иностранные крепостные, как только переезжают границу Франции, могут требовать свободы, поступают под покровительство законов и по истечении трёх лет получают права гражданства. Даже здесь, в Римской империи, если Анисья хочет, то может хоть нынче же и почти без хлопот получить паспорт из ратуши: закон положительный...
— Куда я пойду, батюшка доктор? Да она тогда мою Анюту до смерти засечёт...
Переводя ответ Анисьи, Миша с удивлением спросил у доктора, отчего если Анисья провинится перед его тёткой, то за это будет наказана Анюта.
— Вы ещё не знаете, на что ваша тётка способна, — отвечал Чальдини, — не с тем говорю я вам это, чтоб ещё больше вооружить вас против неё, а с тем, чтобы предостеречь вас: помилуй Бог, если вы хоть одним словом проболтаетесь, хоть одним жестом выдадите вашей тётке, что между нами было какое-нибудь совещание; вам, разумеется, ничего не будет; и Анисью мы отстоим; но бедная дочь Анисьи тогда за всё поплатится; а лучше мы примем другие меры, и до поры до времени о нынешнем нашем разговоре ни слова. Даже между собой, в уроках ваших, не намекайте о нём... Теперь, пока нет тётки, спросите у Анисьи, продаются ли у них в Квашнине крепостные девушки отдельно от семейств.
— Замуж к соседям продавались девки, — отвечала Анисья, — за девку по двадцати рублёвиков и больше давали, смотря какая девка; а так не слыхать, чтоб продавали, да и покупать некому.
— А кроме дочери, есть у Анисьи какая-нибудь родня в Квашнине? — спросил Чальдини у Миши.
— Никого нет у неё, кроме деверя, говорит, — отвечал Миша, — да и тот, кажется, в ратники назначен.
— Ещё спросите у неё, сколько лет её Анюте.
— Да вот, — сказала Анисья, — когда мой муж помер, ей, кажись, одиннадцатый годок пошёл; на вид-то она мала, а годов ей много: в Устретенье будущее, значит, ей двенадцать лет минет; она у меня, я помню, в ночь на Устретенье родилась...
— Ну и basta! — сказал Чальдини, вставая и уходя из комнаты, — Помните же условие: ни слова, ни намёка обо всём этом.
По уходе Чальдини Миша счёл долгом сделать строгий выговор своей ученице.
— Какая ты странная, Анисья, — сказал он ей очень серьёзным тоном, — я тебя учу-учу, а ты меня при людях срамишь. Вот ты уже почти и читать выучилась, а говорить всё не умеешь; всё как-то по-деревенски говоришь: что за Устретенье?! Такого и праздника нет, скажи, Сретение.
— Ах ты мой голубчик, милый какой! — сказала Анисья. — Всё буду говорить по-твоему, прикажи только. Да не гляди на меня такими сердитыми глазищами! Ух! Словно съесть хочет! А вот я не боюсь!
Серафима Ивановна возвратилась очень усталая и очень не в духе. Шубку ей удалось купить хорошую и довольно сходно, провизией она тоже запаслась и лучше и дешевле, чем думала, так что хоть до самой Вены ни разу не останавливайся в гостиницах; но разговор с Виландом не выходил у неё из головы.
«Что может означать, — думала она, — что князь Василий Васильевич пишет обо мне письма, которые банкиры читают между строчками? Нет, должно быть, Виланд соврал: все эти фразы в письме князя для того только, чтобы слог не казался слишком сухим, слишком коммерческим. Если б князь не доверял мне, то не отпустил бы со мной Миши. Это очевидно... уж не шутка ли это опять князя Алексея Васильевича? А туда же, когда-то влюблённым прикидывался! Да нет, его в Квашнине не было, а кредитив в Квашнине 9 августа написан... Всё-таки же что-то не чисто, не знаешь, что и думать... Напишу Машерке, она всё разузнает...»
От Ольмюца до Вены (двадцать семь миль) ехали почти без остановки; остановились только один раз — в плохой деревушке Штокерау, в десяти милях от Вены. Остановились в ней 31 августа в одиннадцать часов вечера, для того чтобы встретить новый, 1689 год. У Серафимы Ивановны было убеждение, что новый год надо непременно встретить за ужином и за бокалом вина для того, чтобы весь год жилось спокойно и весело.
После ужина отправились дальше, ехали всю ночь, и в девять часов утра, 1 (11) сентября[61], в то самое время как в Москве князь Василий Васильевич подъезжал к Красному крыльцу дворца царевны Софии, дормез его, по указанию его внука, остановился перед крыльцом лучшей венской гостиницы «Город Лондон».
В Вене Чальдини получил несколько писем, в числе коих два от доктора Фишера, лечившего князя Василия Васильевича в Медведкове. Первым из этих писем Фишер уведомлял своего товарища, что его пациент, пролежав семьдесят пять часов без чувств, только что пришёл в память, а вторым от 20 (30) августа, что с больным был кризис, после которого он, Фишер, может надеяться, но ручаться ещё не смеет, что с помощью знаменитых чальдиновских порошков он скоро поднимет больного на ноги.
Из Флоренции писали Чальдини, что дело, по которому требовалось его присутствие к концу сентября, отсрочено до ноября и что если он желает прокатиться по Германии и даже по Франции, то успеет накататься вволю.
О болезни князя Василия Васильевича Чальдини не сообщил ни Мише, ни Серафиме Ивановне; первому — чтобы не огорчить его, а второй — чтобы она, как-нибудь сгоряча, не проболталась Мише. Сам же он был почти уверен в благополучном исходе болезни князя Василия Васильевича, которого, — как уже сказано было, — в продолжение пятнадцати лет быть ежегодно повещало воспаление в боку.
На другой день приезда в Вену Серафима Ивановна отправилась вместе с племянником к банкиру, от которого получила сто суверенов (около шестисот рублей). Мише давно уже нечем было поощрять свою ученицу. Он подождал до вечера, надеясь, что тётка вспомнит о долге, и обещая себе, что если до семи часов она не вспомнит, то в семь часов он как-нибудь намекнёт ей. Но прошло и семь, и восемь, и десять часов. Сели ужинать, а Миша всё молчал и краснел, придумывая, какой бы ему сделать намёк поделикатнее. Наконец он придумал:
— А знаешь ли, тётя, — сказал он, — Анисья давеча не так хорошо свой урок знала, как прежде.
— Я тебе всегда говорила, — отвечала Серафима Ивановна, — охота тебе с дурой возиться! Дурой была, дурой и останется. Плюнь на эти пустяки, братец. Право, скучно слушать, как она, словно попугай какой, по сто раз сряду твердит одно и то же, ну, поучил немножко, и довольно. Займись теперь чем-нибудь другим.
— Нет, тётя, уж ты позволила... я совсем не то говорю... я не говорю, что она дура... у неё, напротив, память очень хорошая. Но... знаешь ли, кабы я купил конфет или хоть орехов, то она училась бы ещё лучше. Дедушка и папа всегда давали мне что-нибудь, когда я хорошо знал урок: или игрушку, или лакомство какое...
То ты, а то Аниська. Ты не должен забывать этого, Миша, а коль она забудет, так я ей, дуре, напомню...
— Нет, тётя, пожалуйста...
— Учить её я тебе не запрещаю; ну и учи её, сколько хочешь, а пичкать её конфетами всё-таки же незачем. Нет у меня бешеных денег для Аниськи!
[61] В XVII столетии разница между старым и новым стилями была в 10 дней.