История политических и правовых учений: читать начало книги онлайн

Законодательный корпус, состоящий из знатных, должен быть наследственным. Но так как власть наследственная может быть вовлечена в преследование своих отдельных интересов, забывая об интересах народа, необходимо, чтобы ее участие в законодательстве состояло бы в праве отменять, но не постановлять.

Исполнительная власть должна быть в руках монарха, так как «эта сторона правления, почти всегда требующая действия быстрого, лучше выполняется одним, чем многими; напротив, все, что зависит от законодательной власти, часто лучше устраивается многими, чем одним».

Если бы не было монарха и если бы законодательная власть была вверена известному количеству лиц из числа членов законодательного собрания, то свободы уже не было бы: обе власти оказались бы объединенными, так как одни и те же лица иногда пользовались бы (и всегда могли бы пользоваться) и той, и другой властью.

Если исполнительная власть не будет иметь права останавливать действия законодательного собрания, «то последнее станет деспотическим, так как, имея возможность предоставить себе любую власть, какую оно только пожелает, оно уничтожит все прочие власти». Эти положения предвосхищают появление известного современности института вето.

Наоборот, законодательная власть не должна иметь права останавливать действия исполнительной власти. «Так как исполнительная власть ограничена по самой своей природе, то нет надобности еще как-то ограничивать ее; кроме того, предметом ее деятельности являются вопросы, требующие быстрого решения». Однако Монтескьё, что очень важно, настаивает на праве законодательной власти рассматривать вопросы, каким образом приводятся в исполнение созданные ею законы. В то же время, к чему бы ни привело это рассмотрение, «законодательное собрание не должно иметь власть судить лицо, а следовательно, и поведение лица, отправляющего исполнительную власть. Личность последнего должна быть священна, так как она необходима государству для того, чтобы законодательное собрание не обратилось в тиранию; свобода исчезла бы с того момента, как исполнительная власть подверглась бы обвинению или была бы привлечена к суду». Можно привлекать к ответственности только министров и советников главы исполнительной власти.

Если монарха вообще нельзя привлекать к суду, то привилегированные люди подлежат ответственности перед судом равных себе, судом той части законодательного собрания, которая составлена из знати. Более того, «верховному авторитету этого суда предстоит умерять закон для блага самого же закона произнесением приговоров, менее суровых, чем те, которые им предписываются». Нижняя палата может выступить в качестве обвинителя, если в каком-либо общественном деле совершено преступление против прав народа.

Исполнительная власть погибнет в том случае, если законодательная власть станет принимать участие в отправлении исполнительной власти. Но свободы также не будет, если монарх станет участвовать в законодательстве, издавая постановления. Его участие здесь должно выражаться только в праве отмены законодательных актов.

Монтескьё полагал, что «необходимое течение вещей» заставит все власти действовать согласованно. Последнее обстоятельство часто забывают те, кто акцентирует внимание на различного рода сдержках и противовесах властям. Между тем Монтескьё можно трактовать так, что «сдержки и противовесы» заложены только в том, что каждая власть занимается исключительно своим делом.

Монтескьё прогрессивен своей просвещенческой критикой феодализма, своей рационалистической попыткой вскрыть закономерности развития форм государства, своим многофакторным анализом законодательства. Идеи «Духа законов» нашли свое воплощение в Декларации прав человека и гражданина 1789 г., в Конституции Франции 1791 г., в Конституции США 1787 г. Теория английской конституции Монтескьё воспринята англичанами. Как реакцию на семидесятилетний период отрицания ее в Советском государстве мы могли наблюдать живой интерес к ней российских политиков в начале 90-х гг. прошлого столетия.

§ 6. Жан-Жак Руссо

Жан-Жак Руссо (1712—1778), уроженец Швейцарии, вошел в историю мировой политико-правовой мысли как представитель просветительского движения во Франции. Из его социально-политических сочинений наиболее известны: «Рассуждение по вопросу: Способствовало ли возрождение наук и искусств очищению нравов?» (1750), получившее премию Дижонской академии, «Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми» (1754) и «Об общественном договоре, или Принципы политического права» (1762). Среди трудов Руссо по иной тематике следует упомянуть педагогический трактат «Эмиль, или О воспитании» (1762). «Эмиль», написанный почти одновременно с «Общественным договором», разделил его судьбу: оба произведения были осуждены на сожжение в Париже и Женеве.

Руссо можно отнести к радикальному течению просветительства, противостоящему его либеральному направлению. В «Рассуждениях» он с позиций теории естественного права выступает с острой критикой современной ему и всей предшествующей государственности, пагубных плодов цивилизации. В «Общественном договоре» им обрисован проект будущего «государства разума», идеального политического строя, созданного в результате революционного свержения прежней деспотической политической власти.

Рано начав самостоятельную жизнь, Руссо еще в юности перепробовал различные профессии (от лакея и писца у нотариуса до преподавателя музыки, позже секретаря французского посланника в Венеции) и обнаружил склонность к перемене мест, испытал материальные лишения и тяготы уязвленного самолюбия. Впоследствии, когда пришли успех и общественное признание, он так и не обрел душевного равновесия. Особенно тяжело писатель пережил ссору, а затем и разрыв с энциклопедистами (в конце 1750-х гг.). Сетуя на судьбу, Руссо, однако, считал, что положение «внесословности» только и позволяет ему показать миру человека в его изначальной природной цельности.

Природную сущность человека Руссо раскрывает в «Рассуждении о неравенстве», характеризуя жизнь дикаря в доисторическом естественном состоянии. Это абстрактный индивид, некто, равный всякому другому. От природы он добр, ибо пока не ведает зла и порока. Его страсти дремлют, а свойственный ему инстинкт самосохранения лишь впоследствии заявит о себе в эгоистическом частном интересе. Самотождественность и незамутненная цельность естественного человека неразрывно связаны с его личной независимостью. Ничем не обладая, он не зависит ни от кого, а потому свободен. Естественная, «истинная» свобода — в независимости. Она обеспечивается непосредственностью отношений каждого с самим собой и внешней природой. Именно способность действовать свободно — «специфическое отличие, выделяющее человека из всех других животных»[85]. Естественное право — это право равенства свободных (лично независимых) индивидов.

В отличие от других теоретиков естественного права, полагавших, что из естественного состояния люди сразу переходят к социальной организации, Руссо предусматривает между ними своего рода переходный период. Это «второе» естественное состояние («естественное общество» — в словоупотреблении начала XIX в.) основано на неформальных семейно-патриархальных отношениях. Неравенство в нем едва заметно и фактически сводится к «разноцветному равенству» — к различиям возраста, физической силы и т. и. Радости общения не нарушают ничью независимость. В лоне патриархальной социальности впервые общественный человек обретает достойные себя, по мнению автора, условия существования.

Данная эпоха — самая продолжительная и самая счастливая в жизни человеческого рода (с. 78). Она уходит в прошлое с возникновением земельной частной собственности, а значит, по Руссо, появлением общественного неравенства. Этот первый этап неравенства (как и последующие) признается в руссоизме исторически закономерным, вызванным «жизненными потребностями» людей, но противоправным, т. е. не соответствующим естественному праву. В условиях социального неравенства неузнаваемо изменяется сама природа человека.

Будучи вслед за Т. Мором сторонником изначальной доброты человеческой природы, Руссо вместе с тем показывает, как в процессе формирования отношений частной собственности инстинкт самосохранения (amour de soi), свойственный естественному человеку, превращается в себялюбие (amour-propre), в своекорыстие частного интереса. Вследствие этого независимость оборачивается взаимным соперничеством, конкуренцией, гражданскими смутами, стремлением каждого выиграть за счет других (с. 79—80). Тем самым свобода переходит в свою противоположность — в отчужденную свободу, т. е. в эгоистический произвол. В конечном счете из взаимной зависимости людей и объединяющих их потребностей образуются узы рабства (с. 71). Отвергая рабство в качестве безусловно противоправного явления («слова рабство и право... взаимно исключают друг друга». С. 159), мыслитель вместе со всеми просветителями охватывает этим понятием феодальные отношения личной зависимости, но, в отличие от них, и любые формы фактического господства одних людей над другими.

Строй социального неравенства с момента своего возникновения нуждается не только в способах прямого подавления угнетаемых, но и в определенном идеологическом воздействии на них, выражающемся, на языке Руссо, в актах «обмана», «хитрости». Утилизаторский «обман» сопровождает утверждение частнособственнических отношений. Тот же «обман» используют богатые, когда они с помощью «хитроумного плана» (и «под давлением необходимости») склоняют бедных к договору об образовании государства. Как и просветители-либералы, Руссо — сторонник теории общественного договора. Но, по его мнению, договор о создании государства порожден коварным замыслом богачей «обмануть» бедных. Поэтому государство с самого начала является «плохим». С его появлением социальное неравенство сменяется вторым, политическим этапом неравенства.

В таком государстве (и вообще «при дурных правлениях») «равенство лишь кажущееся и обманчивое; оно служит лишь для того, чтобы бедняка удерживать в его нищете, а за богачом сохранять все то, что он присвоил» (с. 167). Вся действительность предстает в «ложном» («перевернутом») виде. Происходит кардинальный разрыв между словом и делом, теорией и практикой, между «науками и искусствами» и реальной жизнью. Теперь «о министре не скажут, что он притесняет народ, но что он изыскивает средства; ни о финансисте, что он обворовывает государя, но что он умеет устраивать свои дела» (с. 458).

Руссо нельзя назвать первооткрывателем темы «обманщиков» и «обманутых» в истории политической мысли[86]. Однако, характеризуя в этом ключе современные ему общественно-политические отношения, он одним из первых (его предшественником здесь в ином историческом контексте был, пожалуй, только Н. Макиавелли) мастерски раскрывает идеологический механизм социального и политического отчуждения. При этом, подобно всем просветителям, автор критикует клерикально-религиозный «обман», официальную церковь и каждое политическое учреждение своего времени.

Для «пользы» богатых общество и законы, констатирует Руссо, превращают «ловкую узурпацию в незыблемое право» (с. 84). Охраняя такой правопорядок, в корне противоречащий разумной природе человека, правители ревностно поддерживают «все то, что может придать обществу видимость согласия и посеять в нем семена подлинного раздора» (с. 95). Постепенно они создают в обществе такую нравственную атмосферу, в которой и ничтожнейший из людей начинает всем «казаться великим». В конце концов народ сохраняет способность лишь к рабскому «слепому повиновению» и превращается в «ничто» перед лицом деспота. Однако «чудовище»-деспот поглощает не только народ, не только справедливость и законы, но и самих правителей, ибо «он не терпит, наряду с собою, никакого иного повелителя» (с. 95).

Вчерашние правители, «уравниваясь» с народом, отныне тоже несут ярмо рабства. А ведь именно они подготовили почву для того, чтобы деспотизм мог поднять «свою отвратительную голову». Иными словами, «отрицая» народ и превращая политику в утилизаторское искусство идеологического одурманивания масс, правители невольно отрицают и самих себя. Эта «беспощадная логика» (Р. Роллан) мышления Руссо — один из существеннейших компонентов его политического завещания. Кроме того, здесь вырисовывается незаурядная роль мыслителя в истории политической социологии и психологии.

Развивая тему «обманщиков» и «обманутых», Руссо ставит серьезнейший вопрос об ответственности тех и других, всех и каждого за попрание человеческого достоинства, прав и свобод личности. Эту ответственность разделяет и народ, в конечном счете впадающий в своего рода коллективный «самообман». Правда, первоначально народ поставил над собой правителей, «чтобы защищать свою свободу, а не для того, чтобы обратить себя в рабов» (с. 87). Но отстоять свою свободу народ не смог: «...и самому ловкому политику не удастся поработить людей, которые не желают ничего другого, как быть свободными» (с. 93).

Одна из важнейших причин бедствий народа — безразличие людей к плодам собственной деятельности, к общественным интересам: «Как только кто-либо говорит о делах Государства: что мне до этого? следует считать, что Государство погибло» (с. 221). Именно политическая пассивность масс и каждого индивида, культивируемая правителями «плохого» государства, обусловливает возникновение деспотизма. А это третий, «последний предел неравенства», «плод крайнего разложения» общества, где все сводится к «закону» более сильного и, следовательно, к новому «естественному состоянию...» (с. 95).

Историческое творчество людей может начаться вновь, по Руссо, лишь после того, как революционный народ изгнал деспота: «одной только силой он держался, одна только сила его и низвергает» (с. 96). Высказывая мысль о закономерности революционного ниспровержения деспота, Руссо не случайно акцентирует внимание на употребляемой народом «силе». Прибегая к силе, народ как бы радикально подчиняет себе «силу» необходимости (ту самую «среду», продуктом которой выступал человек у просветителей-либералов). Но «сила не творит право» (с. 155). Революционный акт народа по отношению к деспотизму еще чисто «физический», а не «моральный», не «разумноправовой». Чтобы на развалинах прогнившего политического строя возвести здание новой, «разумной» государственности, народ еще должен стать народом (с. 159—160), а каждый отдельный человек — превратиться «в разумное существо — человека» (с. 164). Важно, «чтобы люди до появления законов были тем, чем они должны стать благодаря этим законам» (с. 181).

Руссо не согласен с другими просветителями в том, что для создания «разумного» («разумно-правового») государства достаточно лишь деятельности разума, соответствующей необходимости. Он настаивает на актуализации человеческого разума с помощью воли, но не внешней по отношению к праву, а в качестве характеристики самого права. Право как «разумная воля» призвано легитимировать революционные действия народа, «уравниваемые» тем самым с необходимостью на основе права, а не подчиняющие необходимость силой.

В результате своего рода «правового союза» с необходимостью воля (общая воля) завоевавшего власть революционного народа приобретает правовой характер. В лице общей воли — а это фундаментальная категория политического учения Руссо — мыслитель вводит в историю не что иное, как классическое естественное право. Именно поэтому общая воля, в его представлении, не может ошибаться, всегда направлена «к одной цели» (с. 172) «верно и прямо» (с. 178).

«Общественный договор» посвящен поискам такой формы гражданской ассоциации, которая оптимально сочетала бы преимущества государственности с благом свободы как личной независимости» (с. 160). Прежде всего, полагает Руссо, отвечающую данному условию политическую организацию люди должны создать сами, по своей воле, а не по воле «просвещенного монарха». И главное, еще при заключении общественного договора важно поставить надежный заслон экспансии эгоистических частных интересов. Подобно всем просветителям, Руссо боится анархии частных интересов. Для него, как и для всех просветителей, политика — средоточие общественных интересов. Но в отличие от них он категорически отрицает какую бы то ни было социальную выгоду конкурирующих частных интересов.

Чтобы избежать анархии конкурирующих частных интересов, Руссо ставит их не под контроль равного для всех правового закона, а вне права и закона, точнее, вне защиты общей воли. При этом он требует от каждого «разумного» осознания антиобщественной природы частных интересов и отказа от них в пользу общества в целом по внутреннему гражданскому долгу. В «государстве разума» гражданский долг каждого образует моральную преграду частным интересам, а их проникновению в общественную сферу препятствует закон.

Общественный договор как гражданский акт заключает каждый со всеми (народом в целом) и все (народ в целом) с каждым, причем «договаривающиеся стороны» принимают на себя определенные взаимные обязательства. Следует отметить, что на основе общественного договора и тоже на договорных началах строится у Руссо весь политический процесс, состоящий из актов общей воли. Границы такого рода общих соглашений не вправе переступать верховная суверенная власть (но не сама общая воля), так что «каждый человек может всецело распоряжаться тем, что ему эти соглашения предоставили из его имущества и его свободы» (с. 173—174).

[85] Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М., 1969. С. 54. В дальнейшем ссылки на это издание даются в тексте.

[86] Эта тема, известная со времен Платона, прозвучала в Новое время, например, у Спинозы (см.: Спиноза Б. Избр. произв. М., 1957. Т. 2. С. 10) и была развита утопическим социализмом (см., например: Мелье Ж. Завещание. М., 1937. С. 6).