— Еще не прошла, — Стас рассмеялся, настолько Лехин тон не совпал с его сентиментальными воспоминаниями. — Сделаю или нет — как получится, понял?
— Понял, — отозвался Леха покорно, но тут же закричал, — ты там посмотри одно захоронение, помнишь, могилу герцога де Круа?! В капелле Нигулисте должно быть, там дюк де Круа, которого забыли похоронить, он пролежал в подвале Нигулисте лет сто.
— Почему я должен помнить?
— Пушкин Вяземскому писал, и жена Вяземского кому-то писала, они еще сказали, когда посмотрели… на дядю Пушкина похож, только сердитый.
— Бред, не могу говорить, деньги на мобильнике кончатся!
— Рекомендую — обрати внимание на дюка. Когда решишь поработать, — строго закончил разговор Леха.
Стас вспомнил: двадцать лет назад Леха в присутствии Ларисы становился нетерпимым, его бесило каждое ее слово. Лариса чаще прощала, но могла и огрызнуться. Стасу иногда льстило, что из-за него происходят перепалки. И сейчас Леха будто вмешивается в его раздумья… Стас выдохнул, велел себе забыть назойливые воспоминания — и направился в гостиницу пить лекарства и спать.
Вечер в Таллинне был теплым, почти таким же акварельным как и утро, хотя вечерний город больше был похож на рисунок, выполненный пером и тушью. Это была строгая графика. Стас решил уехать на следующий день вечерним поездом.
Лариса завершила экскурсию раньше положенного, оставив группу обедать в ресторане. Экскурсанты помахали ей вслед, довольные тем, что сидят за большим столом в уютном полумраке. Перед ними поставили соломенные корзинки с вкусным хлебом, который они уплетали, сознавая, что съедать хлеб до обеда неприлично.
Беспокойство, которое Лариса ощутила в Нигулисте, не проходило, хотелось выговориться, и она зашла к соседке. Войдя в квартиру, громко объявила:
— Ане, мне сегодня как наяву представился человек, которого я любила много лет назад.
Ане молча замешивала тесто.
— Я тебе о нем рассказывала, помнишь?
Ане по-прежнему молчала, но Лариса знала, что ее слушают.
— Да, — наконец промолвила Ане и включила миксер. Лицо у нее было сосредоточенно суровое, как у летчика за штурвалом.
— Почему именно сегодня проявились такие яркие видения? — прокричала Лариса.
Ане молча пожала плечами.
— Сама знаю, — продолжила Лариса, когда шум прекратился, — моя психика пытается помочь. Я съела целую плитку шоколада — может, аллергия мозга? Как думаешь, — можно встретить человека через много лет и обнаружить, что он тебя по-прежнему любит? Я тоже, кажется… — заключила она уныло.
Ане опять пожала плечами, на сей раз скептически. За годы работы в поезде она привыкла, что ей исповедуются, и знала, что людям не нужны ни советы, ни сочувствие. Исповедующимся нужна ровная стена, о которую их слова могут удариться, а затем рикошетом вернуться к хозяину, чтобы он их поймал и смог разглядеть. Лариса заметила ворох блестящих свертков; квартира Ане лаконичностью напоминала операционную, и разноцветная гора выглядела как веселое вторжение — манна небесная, нарядно упакованная.
— Один пассажир оставил, — соседка улыбнулась, для ее лица улыбка была редкостью словно землетрясение на равнине.
— Оставил или подарил?
— Просил взять на время.
Лариса присела перед большим свертком и попыталась прощупать предмет, поковыряла упаковку ногтем, но везде было заклеено или схвачено скрепками.
— Игрушки, наверное. Куда он их вез?
— Не спросила.
— А если контрабанда, наркотики? Ты хорошо с ним знакома?
— Так. Знакома.
Ларисе стало весело.
— Знаешь, я иногда думаю, — сказала она. — Если бы мне вдруг предложили полностью поменять жизнь… смогла бы я… в моем возрасте…
Ане включила миксер, с таким видом будто рассчитывала на нем полетать.