Маленькая страна: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

15

Летние каникулы хуже, чем безработица. Целых два месяца мы шатались по кварталу и выискивали, чем бы занять однообразные дни. Иногда было весело, но по большей части мы скучали, как дохлые вараны. Наступила засуха, речка превратилась в тоненький ручеек, не окунешься. Сморщенные от жары плоды манго потеряли товарный вид, а до яхт-клуба было слишком далеко, чтобы ходить туда каждый день.

Так что началу учебного года я очень обрадовался. Папа теперь подвозил меня ко входу для старших. Я перешел в коллеж, был в одном классе с друзьями, начиналась новая жизнь. Несколько раз в неделю у нас были занятия после обеда, появились новые для меня предметы: естествознание, английский, химия, изо. Кое-кто из одноклассников привез из Европы или Америки, куда они ездили на каникулы, модные одежки и обувь. Я поначалу не обращал на них никакого внимания. Но Жино и Арман с горящими глазами обсуждали, кто что носит. Постепенно и я заразился. Теперь мы разговаривали не о шариках и играх, а о тряпках и фирмах. Вот только на шмотки нужны были деньги. Немалые деньги. Продай мы манго хоть со всех садов нашего района, и то не хватило бы на пару ботинок с лихой запятой.

Ребята, побывавшие в Европе и Америке, рассказывали про километровые магазины, набитые кроссовками, футболками и джинсами. В Буже ничего такого не было, разве что магазин «Бата» в центре города с полупустой витриной да рынок Жабе, где продавались драные кроссовки «Рибок» и вещички с этикетками модных фирм, написанных с ошибками. Мы горевали, что у нас нет классных шмоток, хоть раньше прекрасно без них обходились. И тайно ненавидели тех, у кого они были.

Донасьен, заметивший мое новое пристрастие к фирменному барахлу и злобные отзывы о богатых детишках из нашей школы, говорил мне, что зависть — смертный грех. Но я пропускал его нотации мимо ушей и, вопреки обыкновению, предпочитал общаться с Инносаном — тот по своим каналам доставал мне вожделенные тряпки по сходной цене. Компании в школе складывались теперь по новым признакам: обладатели престижных вещей дружили только между собой.

Единственным исключением стал Арман. У него не было ни модных шмоток, ни фирменной парфюмерии, зато он был хохмач. Поэтому мог запросто пересекать невидимые границы, отделявшие одних учеников от других, и его допускали в компании избранных. Жино рвал и метал, когда видел Армана, болтающего у киоска в школьном дворе со своими новыми приятелями.

Как-то вечером, когда мы валялись вдвоем на циновке под плюмерией и жевали кусочки зеленого манго, окуная их в крупную соль, Жино сказал:

— Арман — предатель. В школе он с нами практически не общается, а дома, в тупике, мы ему снова лучшие друзья.

— Пользуется своим успехом, это нормально. С начала года его на все тусовки приглашают. Близнецы говорят, он даже целовался с какой-то девчонкой.

— Врешь! По-настоящему, с языком?

— Не знаю, но, во всяком случае, пока мы тут торчим в тупике, он неплохо развлекается. На его месте я делал бы то же самое.

— Ты тоже нас стыдишься?

— Да нет, Жино! Вы мои лучшие друзья на всю жизнь. Но в школе нас никто не замечает, девчонки на нас и не смотрят, поэтому, сам понимаешь…

— Ничего, скоро все нас заметят, Габи, и будут нас бояться.

— Зачем это надо, чтобы нас боялись?

— А чтобы уважали. Ясно? Надо, чтобы тебя уважали. Так считает моя мать.

Я удивился, что Жино заговорил о своей матери. Такого с ним не бывало. На его ночном столике всегда лежали конверты с сине-бело-красной каймой — он отправлял ей письма каждую неделю. Но сам в Руанду никогда не ездил, хоть это всего несколько часов дороги, и она не приезжала в Бужумбуру. Жино говорил, что сейчас политическое положение не позволяет им соединиться, но когда-нибудь, когда наступит мир, они все трое — мать, отец и он — будут жить в Кигали в большом доме. Мне было грустно думать, что Жино собирается уехать от меня, от всей компании, уехать из нашего тупика. Он, как мама, бабушка, Пасифик и Розали, мечтал о великом возвращении в Руанду, а я, чтобы их не огорчать, делал вид, что тоже об этом мечтаю. На самом же деле, по секрету от всех, я молился, чтобы ничего не менялось, чтобы мама вернулась домой, чтобы жизнь стала такой, как прежде, и осталась такой навсегда.

От этих дум меня отвлек какой-то глухой рокот. Из дома выскочил, как перепуганная овца, отец Жино, крикнул нам отойти от стены и отбежать подальше в сад вместе с ним. Выглядел он смешно, как будто встретил привидение; мы встали и пошли за ним, еще не соображая, что происходит. И только через несколько минут, увидев широкую трещину, сверху донизу расколовшую стену гаража, мы все поняли. Земля неощутимо дрогнула у нас под ногами. В этой стране, в этой части планеты, такое происходит постоянно, чуть не каждый день. Мы жили в самой середине Великой рифтовой долины, на разломе африканского материка.

Здешние люди были под стать своей земле. Под внешним спокойствием, за фасадом улыбок и бодрых речей постоянно накапливались темные подземные силы, вынашивающие жестокие, разрушительные планы и периодически, как сезонные ураганы, вырывающиеся наружу — в 1965, 1972, 1988 годах. Жуткий призрак регулярно являлся людям, напоминая им, что мир — это всего лишь краткий промежуток между войнами. Ядовитая лава, обильный поток крови был вновь готов прорваться на поверхность. И хоть мы этого еще не знали, но огонь уже занялся, своры гиен, исчадий ночи, уже рвались в бой.

16

Не успел я как следует заснуть, как почувствовал, что кто-то касается моей головы. Сквозь сон подумал, что это крысы грызут мои кудряшки, как много раз бывало, до того как папа не расставил по всему дому ловушки. Потом услышал шепот: «Габи, ты спишь?» Голос Аны окончательно меня разбудил. Я открыл глаза. В комнате темень. Я протянул левую руку и отодвинул штору. Лунный свет пробился через москитную сетку и упал на испуганное личико сестры. «Что это, Габи, слышишь?» Я не понял. Все тихо. Только посвистывала сова на чердаке, прямо над нашей спальней. Я встал и вслушивался в ночь, пока не раздался какой-то сухой рассыпчатый треск. «Похоже на выстрелы…» Ана залезла в мою постель и прижалась ко мне. После нескольких взрывов и автоматных очередей повисла тревожная тишина. Мы с Аной были в доме одни. Папа в последнее время часто не ночевал дома. Инносан говорил, он ходит к одной молодой женщине, которая живет неподалеку, в рабочем квартале Бвиза. Меня это огорчало — ведь с тех пор, как мама с папой снова стали разговаривать, я надеялся, что они помирятся и опять будут вместе.

Я нажал кнопку освещения на своих часах — они показывали два часа ночи. При каждом взрыве Ана еще теснее прижималась ко мне.

— Что там такое, Габи?

— Не знаю.

Часам к шести выстрелы затихли. Папа все еще не вернулся. Мы встали, оделись, собрали портфели. Протея тоже не было дома. Мы сели завтракать на террасе. Я приготовил чай. Попугай кувыркался в своей клетке. Я поискал, нет ли хоть кого-нибудь на участке. Ни души. Даже ночной сторож куда-то пропал. Мы поели, убрали со стола. Я помог Ане причесаться. В доме по-прежнему пусто. Я смотрел на ворота — уже пора было прислуге выходить на работу. Но нет, никто не шел. Мы сели на ступеньку перед домом и стали дожидаться Инносана или папу. Ана достала из портфеля тетрадку по математике и начала вслух повторять таблицу умножения. На улице ни пешеходов, ни машин. Что случилось? Куда все запропастились? Где-то неподалеку звучала классическая музыка. Так тихо в квартале бывает в воскресенье утром, но никак не в четверг.

Наконец подъехала машина. Я узнал сигнал «паджеро» и бросился открывать ворота. У папы был встревоженный вид, под глазами круги. Он вышел из машины и спросил, все ли у нас в порядке. Я кивнул, а Ана надулась — сердилась, что папа оставил нас одних на всю ночь. Папа быстро прошел в гостиную и включил радио. Мы услышали ту же мелодию, которая доносилась с улицы. Папа схватился за голову и забормотал: «Черт! Черт! Черт!»

Позднее я узнал, что так повелось — передавать по радио классическую музыку, когда происходит государственный переворот. 28 ноября 1966 года, когда переворот совершил Мишель Микомберо, играли Сонату номер 21 для фортепиано Шуберта; 9 ноября 1976 года, когда настал черед Жана-Батиста Багазы, — Седьмую симфонию Бетховена, а 3 сентября 1987-го, при Пьере Буйоя, — «Болеро» Шопена.

В тот день, 21 октября 1993 года, нам включили «Гибель богов» Вагнера. Папа закрыл ворота на несколько засовов и толстую цепь. Нам велел сидеть дома и не подходить к окнам. Наши матрасы он уложил в коридоре — сюда уж точно не залетит шальная пуля. Весь день мы провалялись на полу. Было даже забавно — хоть и дома, а как будто в походе.

Папа конечно же заперся в кабинете и все время кому-то звонил. Часа в три, когда мы с Аной играли в карты, а папа все еще висел на телефоне, я услышал, как кто-то скребется со стороны кухни. Осторожно туда заглянул. За окном стоял запыхавшийся Жино.

— Я не могу тебя впустить, — сказал я шепотом, — отец запер дом на два поворота ключа. Как ты к нам попал?