Маленькая страна: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Эй ты, бой!

Протей бросил стирку. Выпрямился во весь рост и с холодным вызовом в упор посмотрел на Инносана. Донасьен перестал начищать ботинки. Я выпустил из рук собачью лапу. Инносан был ошарашен тем, что хлипкий Протей дал ему отпор. Он растерялся, как-то неловко усмехнулся, выплюнул зубочистку на землю и отошел, вскинув руку в приветствии УПРОНА — три пальца вверх. Протей смотрел ему вслед. И только когда Инносан вышел за ворота, снова наклонился над баком и принялся мурлыкать свое «ФРОДЕБУ комера!».

13

Утро как утро. Пропел петух. Собака чешет за ухом. Кофейный аромат расходится по дому. Попугай кричит папиным голосом. В соседнем дворе ширкает метла. Где-то поблизости надрывается радио. Ярко раскрашенная агама греется на солнце. Цепочка муравьев растаскивает сахарные песчинки, которые Ана уронила на пол. Утро как утро.

Но то был исторический день. По всей стране люди готовились проголосовать на первых за всю их жизнь выборах. Уже с самого рассвета они потянулись к ближайшим избирательным участкам. Бесконечное шествие — женщины в цветастых нарядах, мужчины во всем самом лучшем — двигалось вдоль дороги, по которой ехали набитые ликующими избирателями микроавтобусы. На футбольное поле рядом с нашим домом со всех сторон стекался народ. Там, прямо на траве, установили столы со списками и кабинки для голосования. Я смотрел через забор на длинную очередь избирателей, выстроившуюся на солнцепеке. Все соблюдали спокойствие и порядок. В толпе же кое-кто не мог сдержать восторга. Какая-то старая женщина в красной юбке и футболке с Иоанном Павлом II, выйдя из кабинки, стала плясать и петь: «Демократия! Демократия!» Ее обступила молодежь и с криками «ура!» подняла на руки. Там и тут на поле можно было заметить европейцев и азиатов в разноцветных жилетах с надписью «Международные наблюдатели». Бурундийцы осознавали всю важность момента, открывающего новую эру. Эти выборы означали конец однопартийной системы и череды государственных переворотов. Каждый волен выбрать своего представителя. К вечеру, когда ушли последние избиратели, стадион выглядел как поле после крупного побоища. Трава вытоптана. Земля усеяна бумажками. Мы с Аной пролезли под забором, подползли к кабинкам и подобрали несколько забытых бюллетеней. За ФРОДЕБУ, за УПРОНА и за монархистов. Я хотел сохранить их на память об этом великом дне.

Следующий день был каким-то странным. Все замерло. Город нервно ждал результатов. У нас дома постоянно звонил телефон. Папа не отпустил меня гулять с друзьями по нашему тупику. В саду было пусто, садовник куда-то делся. Редкие машины проезжали по улице. Поразительный контраст по сравнению с тем, что было накануне.

Пока папа отдыхал после обеда, я улизнул из дому через черный ход. Мне хотелось поговорить с Арманом. Он-то, уж наверное, должен что-то знать от отца. Я постучал в ворота и попросил охранника позвать его. Арман вышел и сказал, что его отец мечется по дому, курит сигариллы и пьет чай, в который накладывает сахару больше обычного. У них тоже без умолку звонит телефон. Мне он посоветовал не шататься по улице, а идти домой — мало ли что может случиться. Слухи ходят тревожные.

Под вечер, когда мы втроем — папа, Ана и я — сидели в гостиной, кто-то позвонил папе и сказал включить радио. Уже темнело, Ана грызла ногти, а папа стал искать нужную станцию. Наконец он поймал частоту, как раз когда дикторша Национального теле- и радиовещания объявила, что сейчас будут оглашены результаты. Послышалось шипенье, как от старой магнитофонной пленки, потом заиграли фанфары, и хор грянул гимн: «Бурунди бвачу, Бурунди бухире…» А затем заговорил министр внутренних дел. Он объявил победу ФРОДЕБУ. Папа не шелохнулся. Только закурил сигарету.

На улице ни криков, ни гудков, ни петард. Откуда-то издали, с холмов вроде, донесся ропот толпы. Или просто послышалось. Папа, упрямо желавший оградить нас от политики, заперся в своей комнате и кому-то названивал. Я слышал через дверь отдельные фразы, но ничего не понимал.

— Это не победа демократии, а этнический рефлекс… Ты лучше меня знаешь, как это бывает в Африке, конституция тут не действует… Армия поддерживает УПРОНА… В таких странах на выборах побеждает только тот, за кого армия… Не разделяю твой оптимизм… Рано или поздно они отплатят за это унижение…

Ужинали довольно рано. Я приготовил яичницу с луком, Ана поставила на стол ломтики ананаса и клубничные йогурты производства монастыря клариссинок. Перед сном мы смотрели новости в папиной комнате. Изображение дрожало, на экране как будто шел снег. Я подвигал усики антенны на телевизоре. Действующий президент Пьер Буйоя, на фоне бурундийского флага, хорошо поставленным голосом произнес: «Я торжественно принимаю народный вердикт и призываю население страны поступить так же». Я сразу подумал об Инносане. Потом на экране появился новый президент Мельхиор Ндадайе. «Это победа всех бурундийцев», — сказал он. И тут я подумал о Протее. В конце слово взял начальник Генерального штаба: «Армия уважает демократию, основанную на многопартийности». Тогда я подумал о словах папы.

Я уже чистил зубы, как вдруг услышал вопль Аны и помчался в детскую. Ана стояла на моей кровати, вцепившись в занавеску. А по полу, посреди комнаты ползла сколопендра. Папа раздавил ее: «Мерзость!» Ложась в кровать, я спросил его: то, что победил этот президент, хорошо или плохо? «Посмотрим», — ответил папа.

14

Крокодил лежал в саду на траве. Его спустили с грузовика с помощью веревок и бамбуковых шестов человек десять. Весть об этом мгновенно облетела весь тупик, и вокруг туши собралась толпа любопытных. Все еще открытые желтые глаза, прорезанные вертикальными щелками зрачков, создавали неприятное впечатление, что зверь смотрит на обступивших его людей. Рана на макушке, похожая на розовый бутон, указывала, куда вошла смертоносная пуля. Жак, специально приехавший из Заира, убил его одним выстрелом. За неделю до этого какой-то крокодил утащил канадскую туристку, которая гуляла по берегу озера, около пляжа развлекательного центра. Как всегда в таких случаях, местные власти срочно снарядили карательную экспедицию, чтобы в отместку убить одного крокодила. Мы с папой участвовали в этой затее как зрители, хотя и привилегированные. Жак уже много лет проводил подобные операции со сводным отрядом белых стрелков, которых увлекает охота на крупную дичь. Мы отплыли от яхт-клуба, погрузив в моторку снаряжение: ружья с оптическим прицелом и патроны, и добрались, двигаясь вдоль берега, до устья Рузизи, до того места, где мутная речная вода вливалась в бирюзовую гладь озера Танганьика. Потом медленно поплыли вверх по дельте, охотники, держа палец на спусковом крючке, настороженно озирали небольшие стаи бегемотов — опасались нападения одинокого самца. Щебет целой колонии ткачиков, чьи гнезда свешивались с ветвей акации, заглушал шум мотора. Мужчины с винчестерами наготове, щурясь от солнца, смотрели по сторонам в бинокль. Жак увидал через оптический прицел крокодила на песчаной отмели. Он лежал с широко разинутой пастью — грелся на полуденном солнышке. И ему старательно чистила зубы птичка — египетский бегунок. Жак выстрелил, из прибрежных камышей выпорхнула стая уток. Выстрел был похож на треск сухого дерева. Безмятежно отдыхавший крокодил едва успел пошевелиться. Челюсти его смыкались постепенно, точно в замедленной съемке. Птичка еще несколько мгновений попрыгала вокруг своего приятеля, как бы прощаясь с ним, и улетела обихаживать какую-нибудь другую крокодилью пасть.

Когда зеваки разошлись, крокодила перевернули на спину, и Жак стал методично разделывать тушу. Он складывал куски мяса в полиэтиленовые пакеты, а Протей уносил их в стоявший в гараже большой морозильник. Между тем быстро темнело, а еще ничего не было готово. Садовник помогал Донасьену выносить столы и стулья. Инносан принес угли для барбекю. Жино зажигал развешанные на фикусе фонарики, а папа вытащил удлинитель, чтобы подключить музыкальный центр. Ане поручили расставить под столами антимоскитные спирали. Отмечали торжественное событие — мне исполнилось одиннадцать лет!

Звуки музыки из нашего сада тут же опять взбудоражили всю округу. Любители поддать почуяли, что намечается бесплатная выпивка, и по такому случаю не пошли в пивную. Вскоре сад наполнился гулом голосов и буханьем колонок. Я страшно радовался всей этой суматохе, вечеринке под луной, праздничной атмосфере, смеху до слез.

Начинались летние каникулы, и начинались отлично — я получил весточку от Лоры:

На лицевой стороне открытки монтаж из видов Вандеи: замок в Нуармутье, жилые дома в Сен-Жан-де-Мон, морской берег в Нотр-Дам-де-Мон, скалы в море у Сент-Илер-де-Рие. Я читал и перечитывал эту открытку десятки раз, меня не оставляло удивительное чувство, что я для Лоры особенный. Она просит не забывать ее — да дня не проходит, чтобы я о ней не думал. В следующем письме я собирался сказать ей, как много она значит для меня, сказать, что первый раз в жизни мне, кажется, удается связно изложить кому-то свои мысли, что я хотел бы рассказать ей всю свою жизнь и даже когда-нибудь приехать к ней во Францию.

Второй хорошей новостью начала каникул было то, что мои родители после нескольких месяцев холодной войны снова разговаривали друг с другом. Они поздравили меня с переходом в шестой класс. Сказали: «Мы тобой гордимся». «Мы» — значит, вдвоем, значит, вместе. Значит, можно надеяться!

Пасифик позвонил поздравить меня из Руанды. Рассказал, что возобновились мирные переговоры, что у него все хорошо, он по всем соскучился и ему жаль, что в этот торжественный день он не с нами. В Руанде он влюбился в одну девушку, и недавно они обручились. Ему не терпелось представить ее семье. Ее зовут Жанна, и, по словам Пасифика, это самая красивая женщина во всей области Великих Африканских озер. Он признался мне по телефону, что сразу после войны собирается стать певцом, чтобы в своих собственных песнях прославить красоту своей невесты.

В общем, все как-то утрясалось, жизнь понемногу снова входила в колею, и я в тот вечер упивался счастьем: вокруг были все, кого я люблю и кто любит меня.

Жак расположился на нашей просторной террасе и рассказывал потрясенной публике о своей охоте на крокодилов. Поигрывал бицепсами, выпячивал грудь, грохотал своим раскатистым валлонским «ррр». Лихим жестом киношного ковбоя выхватывал серебряную зажигалку «Зиппо» из кармана, точно револьвер из кобуры, одну за другой зажигал и небрежно заталкивал в угол рта сигареты. Это неотразимо действовало на мадам Экономопулос, покоренную его обаянием и юмором. Она расточала Жаку похвалы, которые он с удовольствием принимал, заливисто, как влюбленная девочка, смеялась его шуткам. Оба удивлялись, как это они не встретились раньше, и предавались бесконечным воспоминаниям о старом добром времени, когда Бужумбура еще называлась Узумбура, о «Гранд-отеле», о балах в отеле «Пагидас» и джазовых оркестрах, о кино «Кит-Кат», американских красавицах, «кадиллаках» и «шевроле» на улицах города, об их общей любви к орхидеям, хорошему вину из далекой Европы, о загадочном исчезновении французского телеведущего Филиппа де Дьелеве и его спутников в районе ГЭС у водопада Инга, об извержениях Ньирагонго и изумительных потоках лавы, о чудном местном климате, о красоте озер и рек…

Протей разносил гостям пиво и жаренные на гриле крокодильи стейки. Когда он предложил тарелку Инносану, тот оттолкнул его с гримасой: «Фу! Только белые да заирцы едят крокодилов и лягушек. Настоящий бурундиец никогда не прикоснется к мясу диких животных! Мы цивилизованные люди!» На это Донасьен, с полным ртом сочной крокодилятины, шутливо ответил: «Ну, бурундийцам не хватает вкуса, а белые слишком расточительны. Французы, например, не умеют готовить лягушек — едят только лапки!»

Арман, не отходя от музыкального центра, учил Ану отплясывать сукус[15], и у нее здорово получалось трясти обернутыми яркой тканью бедрами, так чтобы все остальное не двигалось. Подвыпившие гости аплодировали ей. Посреди танцплощадки, в свете окруженного мошкарой прожектора танцевали родители близнецов, томно прильнув щекой к щеке, как давным-давно, когда они только встретились, во времена легендарного «Гран-Калле»[16]. Жена была намного выше и крупнее мужа. Она вела партнера, он же, закрыв глаза, причмокивал губами, как спящий щенок. Оба взмокли — пятна пота проступали на одежде под мышками и на спине.

Папа лучился весельем и благодушием. Неслыханное дело: он надел галстук, сбрызнулся одеколоном и зачесал назад волосы, так что они не закрывали его обворожительные зеленые глаза. Ну а мама, в цветастом муслиновом платье, была просто неотразима. У мужчин загорались глаза, когда она проходила мимо. Даже папа, как я засек, нет-нет да и заглядывался на нее. Он сидел около танцплощадки и разговаривал о делах или о политике с отцом Армана, который только что вернулся из Саудовской Аравии и, похоже, хотел наверстать все упущенное за вынужденный долгий месяц трезвости. Его жена, одетая строго, как святоша, ритмично покачивала головой и поднимала брови — то ли одобряя слова мужа о стабилизации курса бурундийского кофе на бирже, то ли в сотый раз за день повторяя молитвы.

Я разлегся на капоте нашего пикапа и болтал с Жино и близнецами, как вдруг заявился Франсис. Мы глазам своим не поверили! Мама, едва он вошел во двор, дала ему бутылку фанты и предложила сесть на пластмассовый стул под большим фикусом. Жино задыхался от негодования:

— Нет, Габи, ты только полюбуйся! Ну-ка, вышвырни вон этого подонка! Нечего ему делать на твоем дне рождения.

— Не могу, старик. Отец сказал, что вход открыт для всех жителей квартала.

— Ни фига себе! Но не для Франсиса же! Он наш враг.

— Может, воспользоваться случаем и помириться? — предложили близнецы.

[15] Сукус — стиль популярной в Африке молодежной музыки, сочетающий в себе карибские ритмы и американское кантри.

[16] «Гран-Калле» — один из первых африканских профессиональных джазовых оркестров.