Маленькая страна: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Бабушка жила во втором квартале бужумбурского района Нгагара, отстроенного УАГ (Управлением африканского градостроительства)[9], в домике с зелеными стенами. Вместе со своей матерью, а моей прабабушкой Розали и сыном, то есть моим дядей Пасификом, который учился в последнем классе лицея Святого Альберта. Пасифик был чертовски хорош собой. За ним бегали все местные девчонки. Но сам он любил только смотреть комиксы да петь под гитару. Голос у него был не такой красивый, как у мамы, но песни он исполнял превосходно. Особенно ему нравились романтические французские — их можно было слушать по радио в наушниках — про любовь и печаль, про печаль и любовь. Он пел их так, будто они его собственные. Закрывал глаза, горестно кривился, пускал слезу, так что вся семья замолкала, даже старая Розали, не понимавшая ни слова по-французски.

Соседи по кварталу были по большей части руандийцы, бежавшие из страны от войн, погромов, резни, этнических чисток, пожаров, разрушений, мух цеце, грабежей, апартеида, убийств, изнасилований, сведения счетов и прочих ужасов. Бежав от одних напастей, все эти люди, так же как мама и ее родные, столкнулись здесь, в Руанде, с другими: с бедностью, изгойством, квотами, ксенофобией, отщепенством, ролью козлов отпущения, депрессией, неприкаянностью, ностальгией. Это беды всех беженцев.

Война в Руанде разразилась, когда мне было восемь лет. Я только пошел во второй класс. По радио передавали, что мятежники — так называли Руандийский патриотический фронт (РПФ) — внезапно вторглись в Руанду. Армия РПФ состояла из детей руандийских изгнанников, ровесников мамы и Пасифика из пограничных стран — Уганды, Бурунди, Заира. Мама пела и плясала, узнав эту новость. Такой счастливой я никогда ее не видел.

Но радость ее была недолгой. Через несколько дней пришло известие о смерти Альфонса. Альфонс — это другой мамин брат, самый старший в семье, бабушкина гордость. Потрясающий человек. Дипломированный инженер — он учился в крупнейших университетах Европы и Америки, — специалист в области физической химии. Это он, дядя Альфонс, занимался со мной математикой и внушил желание стать механиком. Папа очень любил его и говорил: «Будь в Бурунди десяток таких людей, как Альфонс, и страна очень скоро превратилась бы во второй Сингапур». Всю жизнь везде он был первым учеником, а вел себя как бесшабашный прогульщик. Вечно шутил, валял дурака, щекотал нас под мышками и целовал маму в шею, чтобы ее позлить. А когда он смеялся, вся бабушкина гостиная наполнялась весельем.

Он ушел воевать, никому ничего не сказав, и даже письма не оставил. В РПФ никому не было дела до его дипломов. Там он был просто солдат, такой же, как все. И доблестно погиб, сражаясь за страну, которой не знал и где никогда не бывал. Погиб на поле брани, то есть на поле маниоки, и лежал там в грязи, как какой-нибудь неграмотный простолюдин.

Когда Альфонсу случалось выпить лишнего, на него находила тоска, как на всех детей изгнанников. Однажды, будто что-то предчувствуя, он заговорил о своих похоронах. Сказал, что хотел бы, чтобы по этому случаю устроили праздник, с клоунами, жонглерами, огнеглотателями, чтобы все были в пестрых нарядах, как на базаре, и чтобы никаких унылых реквиемов, никаких «ныне отпущаеши раба твоего…», никаких скорбных рож. И вот в день настоящих похорон Альфонса дядя Пасифик взял гитару и спел его любимую песню. Такую же, каким был он сам, вроде бы смешную, а по сути грустную. Но допеть до конца Пасифик не смог — у него сорвался голос.

А теперь и Пасифик решил отправиться на войну. Сказал об этом бабушке. И в то воскресное утро, когда все пришли из церкви и сели за стол, мама сразу перешла к делу:

— Мы все волнуемся за тебя, Пасифик. Маме звонил учитель Кименьи. Ты больше не ходишь в лицей?

— Все руандийцы моего возраста уже ушли на фронт. Я тоже готовлюсь, сестрица!

— Не спеши. Мирные переговоры должны дать плоды. Дней десять назад я была в Кигали у тети Эзеби, они надеются на лучшее, думают, что все удастся уладить политическим путем. Повремени, пожалуйста!

— Не верю я этим экстремистам. Руандийское правительство пудрит мозги международному сообществу, а внутри страны по-прежнему вооружают боевиков, пресса подстрекает к насилию, резне, совершаются прицельные убийства. Политики разжигают ненависть, призывают население истреблять нас, топить в реке Ньябаронго. Мы тоже должны мобилизоваться. И быть готовыми сражаться, если мирные переговоры провалятся. Это вопрос жизни и смерти, сестрица.

Старшие молчали. Мама закрыла глаза и массировала себе виски. Соседское радио пело хоралы. Было слышно, как звякают наши вилки. Легкий ветерок трепал занавески. Пригожее лицо Пасифика от жары покрылось потом и блестело. Он пережевывал кусок говядины, и все челюстные мускулы набухали под кожей. Я понимал: то, о чем не говорилось за столом, присутствовало тут так же ощутимо, как мухи, которых Ана вытаскивала из томатного соуса, — смерть Альфонса.

После обеда бабушка велела всем разойтись отдыхать. Я, как обычно, лег в комнате Пасифика, где раньше, до замужества, жила мама. Комната маленькая, без окна, только две железных кровати справа и слева, с потолка свисает голая лампочка, выкрашенная в красный цвет, которая зловеще освещает украшенные постерами зеленые стены. Пасифик спал прямо на пружинах — приучал себя к суровым фронтовым условиям. А по утрам рано вскакивал и бежал к реке, тренировался там в компании с другими парнями-руандийцами. Они бегали по песчаному берегу. Иногда он еще и голодал, съедал за весь день горстку фасоли, чтобы привыкнуть к голоду и лишениям.

Я лежал и все думал про того мальчишку, у которого накануне забрал велосипед, и про назидания Донасьена: о Божьем воздаянии, жертве, забвении себя и прочих нагнетающих чувство вины вещах. Со вчерашнего дня я чувствовал себя самодовольным эгоистом, мне было стыдно за всю эту историю; я просто хотел вернуть свое, а в результате превратился из жертвы в изверга. Мне было необходимо с кем-нибудь поговорить, чтобы вытряхнуть из головы черные мысли.

— Спишь, Пасифик? — шепотом спросил я.

— Ммм…

— Ты в Бога веришь?

— Чего?

— В Бога веришь?

— Нет, я коммунист. Верю в народ. А теперь отстань!

— Кто это у тебя на календаре над кроватью?

— Фред Рвигема, вождь РПФ. Герой. Это он вдохновил нас на борьбу. Он вернул нам гордость.

— Так это ты в его войско пойдешь?

— Он умер. В самом начале нашего наступления.

— А-а… Кто же его убил?

— Слишком много вопросов, малыш. Спи!

Пасифик отвернулся к стенке. Заскрипели пружины. Я никогда не спал после обеда и никогда не понимал, зачем это нужно. Мне и ночи хватало, чтобы выспаться. Поэтому обычно я просто лежал и ждал, пока кончится сиеста. Вставать мне разрешалось не раньше, чем услышу, что кто-нибудь из взрослых уже ходит. Иногда приходилось валяться часа два. Через приоткрытую дверь в гостиную пробивалось немного света. Я разглядывал картинки на стенах. По большей части грубо наклеенные страницы из журналов. Мамины детские кумиры соседствовали с кумирами Пасифика. Франс Галль рядом с Майклом Джексоном и Жан-Пьером Папеном, фотография Иоанна Павла II в Бурунди, одним углом заслонившая ногу Тины Тёрнер, другим — гитару Джими Хендрикса, реклама кенийской зубной пасты поверх постера с Джеймсом Дином. Иной раз от скуки я вытаскивал из-под кровати комиксы Пасифика: «Ален Шевалье», «Спиру», «Тентен», «Раан»…

Как только в доме зашевелились, я вскочил с кровати и побежал к Розали. В это время она приступала к ежедневному ритуалу. Усаживалась на циновку на заднем дворе, открывала табакерку из тагуа, набивала деревянную трубку несколькими щепотками свежего табака, чиркала спичкой и, закрыв глаза, делала первые короткие затяжки ароматного дыма. А потом доставала из пластикового пакета сизаль и банановые листья и принималась плести подставки для стаканов и конические корзинки. Эти свои изделия она продавала в городе, чтобы хоть немного увеличить семейный доход, состоявший только из бабушкиной медсестринской зарплаты и маминых точечных вливаний.

У Розали была пышная копна курчавых волос с проседью. Из-за этого голова ее казалась продолговатой и слишком большой для тоненькой шеи, на которой она держалась — как будто мяч для регби балансирует на спице. Прабабушке было чуть не сто лет. Она любила рассказывать про какого-то короля, восставшего сначала против немецких, а потом против бельгийских колонизаторов, которому пришлось бежать за границу, потому что он не соглашался принять христианство. Меня вся эта ерунда про монархию и белых миссионеров ничуть не волновала. Я зевал, а Пасифик злился, что я такой нелюбопытный. Мама ему возражала, говорила: «Мои дети — маленькие французы, и незачем забивать им голову всей этой руандийской чушью». Пасифик же часами слушал рассказы прабабушки о руандийской старине, славных битвах, родословной разных кланов, моральных устоях, любил народные песни, героические сказания, танцы инторе[10].

Бабушка была недовольна, что мама не разговаривает с нами на киньяруанда, этот язык, говорила она, помог бы нам даже в изгнании оставаться собой, иначе мы никогда не станем настоящими «ньяруанда» — уроженцами Руанды. Мама отмахивалась от этих доводов, для нее мы были белыми детьми, пусть чуточку поджаристыми, но белыми. Если мы пытались вставить слово на киньяруанда, она издевалась над нашим выговором. По правде говоря, лично мне все это было пофиг: Руанда, ее монархи, ее холмы, коровы, сказки, мед, молоко и прочее барахло.

[9] Имеется в виду OCAF (Office des cités africaines) — учреждение бельгийских колониальных властей, которое в пятидесятые годы XX века руководило строительством жилых кварталов, в частности в Бужумбуре, для служащих-африканцев.

[10] Инторе — старинные танцы руандийских воинов и охотников.