Король шпионских войн: Виктор Луи — специальный агент Кремля: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«После этапа зэков построили: «Фельдшеры — шаг вперёд!» — предлагает свою версию Елена Кореневская. — Он шагнул, хотя никогда в жизни шприца не держал. Ему дали шприц, он уколол какого-то урку в задницу и этим спас себе жизнь».

Очень скоро в ОЛП-5 родилось нечто вроде бизнеса. Опять-таки, система повторяла себя сама: Советское государство использовало бесплатный рабский труд миллионов своих граждан, так почему лагерному начальству не делать то же в своём уделе? Одному венгерскому еврею по фамилии Шварц пришло в голову шить для этого начальства ковры в обмен на более сносные условия и освобождение от тяжёлого труда. Красители Шварц получал в посылках или покупал через вольнонаёмных. Ткали женщины-зэчки из соседнего женского лагеря на простеньких станках. А «сырьё» — шерсть из распущенных кофт, шапок, носков — взялся добывать Луи, «устроившись на работу» в этой ковровой мастерской агентом по снабжению.

Как это происходило? Поскольку текучка в «Сангородке» была довольно высокой, как только привозили новенького, его тут же брал в оборот Луи, предлагая сдать что-нибудь шерстяное: грязное, рваное — неважно. Расплачивались за сырьё хлебом — самой твёрдой валютой страны под названием ГУЛАГ.

В общем, по выражению Анатолия Ванеева: «Если он и был из преисподних, то, по крайней мере, из довольно беспечальных».

Хотя жизнь в лагере была тяжёлой даже для «приблатнённых», она имела свой специфический флёр, который можно было бы назвать и романтикой, да язык не поворачивается. Абезь была одним из самых интеллектуальных населённых пунктов страны, если считать по удельному весу ученых, литераторов представителей творческой элиты на душу населения (или на квадратный Метр). В этом смысле ОЛП-5 и соседние «олпы» были элитарными.

Развлекались зэки тоже в основном с помощью мозговых манипуляций. Одним из «умных аттракционов» Луи с товарищами было хулиганское перетачивание популярных песен. Так, вместо «Любимый город в синей дымке тает» пели «Любимый город, синий дым Китая». А вместо «Выше вал сердитый встанет» — «Вышивал сердитый Сталин». За такие перепевы срок могли и накинуть. Ведь была и другая зэковская шутка: «Дали десять лет. Отсидел одиннадцать и досрочно освободился».

Абезьский лагерь — действительно преисподняя, но видимо, та самая из шутки про «простой ад и ад студенческий». Подобно тому, как Луи ходил на институтские лекции по поточным аудиториям, здесь, в ОЛП-5, он мог ходить на персональные занятия к корифеям отечественной науки. «По искусствоведению» был Николай Николаевич Пунин, третий муж Анны Ахматовой. «По философии» — Лев Карсавин, профессор петербургского, а затем — литовского университетов. «Физкультуру» представлял один из братьев легендарных Старостиных, Александр: правда, прямых свидетельств того, что он отбывал срок именно в ОЛП-5, нет. Кстати, жил здесь ребёнком и Олег Ефремов, чей отец был в системе ГУЛАГа бухгалтером, правда, вольнонаёмным.

Именно так двадцати-с-чем-то-летний Луи продолжал своё образование, которое ничем не уступало вузовскому, только без истории партии, марксизмов-ленинизмов и диаматов. И диплома. За пайку хлеба тот же Карсавин не брезговал давать уроки страждущим. «Спрашивал то об одном, то о другом. Трудно было понять, что именно его интересовало», — пишет Анатолий Ванеев о визитах Луи к профессору. Не знал Луи, зачем ему нужен Карсавин, но знал точно, что нужен, и услышанное тщательно конспектировал, а конспекты перевозил из лагеря в лагерь, не забыв взять их с собой, вместе с чистой совестью, на свободу.

В лагере Луи много читал: у него у самого была стопка книг, которыми он обменивался с другими. Одна из любимых — «Учение о рефлексах». Лагерное время Луи старался воспринимать не как потерянное, вычеркнутое из жизни, а как данное ему судьбой для пополнения образования и становления личности.

Предмет «кинематография» представляла и вовсе легендарная личность — режиссёр и сценарист Алексей (Лазарь) Каплер, чьё имя не забыли с годами, но только лишь благодаря его попаданию в светскую хронику: роману с дочерью Сталина Светланой Аллилуевой. В западной, а теперь и в нашей прессе его часто называют «любовником Светланы Сталиной», хотя сам он после смерти несостоявшегося тестя не раз говорил, что отношения с девушкой его мечты были сугубо платоническими.

В Абезь Каплер попал «второй ходкой». Первый раз, когда охрана Сталина донесла вождю о встречах дочери с тайным воздыхателем, вождь нахмурился и произнёс:

— Надо арестовать.

— Кого? Светлану Иосифовну? — не понял один из верноподданных.

— Идиот! Каплера! — было ему ответом.

На первый раз с Каплером обошлись «гуманно»: дали пять лет и отправили в Воркуту, где он работал расконвоированным фотографом. Ещё в 70-х каждый в Воркуте мог показать приезжему «будку Каплера», стоявшую в центре города. Там разворачивались его уже не платонические романы с местными, тоже ссыльными, актрисами. И всё было бы ничего, Сталин бы счёл урок усвоенным, но кинематографист решил «обострить сюжет»: по окончании срока не удержался, сел в поезд и отправился на Большую землю. Когда доехал до Москвы, его тут же повязали и дали ещё пять лет «за нарушение паспортного режима», хотя за такое преступление не давали больше полутора. «Вторая серия» была уже не игрушечной: Каплера отправили в Абезь, но здесь он тоже получил блатную работу — заведовал посылочной. Его так и называли — Посылочный бог.

Отношения с Луи у Каплера не сложились. Когда в Абезь привезли коллегу-киношника Валерия Фрида, Каплер ему не лучшим образом отрекомендовал «шерстяного» агента:

— Если вы не хотите крупных неприятностей, будьте очень осторожны с этим человеком, — сказал Каплер будущему автору «Записок лагерного придурка».

— Дядя Люся!.. — обиделся Луи. Но Каплер был непреклонен:

— Вы думаете, я шучу? Совершенно серьезно: это очень опасный человек.

Эх, знал бы Каплер, в какую историю со Светланой Аллилуевой попадёт этот «опасный человек» всего через каких-то двадцать лет…

Но тогда, как и многие «кристальные» интеллектуалы, Каплер «не мог поступиться принципами»: ему претила изворотливость Луи, пронырливость, умение мимикрировать под среду и, как говорят в народе, «везде пролезать без мыла». Это навыки, которые отвергались напрочь советской интеллигенцией и в последующую, хрущёвско-брежневскую эпоху. В этой среде все разговоры о деньгах считались скряжничеством, даже жлобством. Любые попытки вести двойную игру — азефовщиной. В итоге, по свидетельству Анатолия Ванеева, Луи был «фигура, окутанная туманом тёмных слухов», а по словам Валерия Фрида, «опасным человеком», который «кроме функций снабженца, исполнял и другие: был известным всему лагерю стукачом».

Вёл ли Луи двойную игру? Очевидно, вёл. Он виртуозно исполнял роль посредника в любых делах, умел быть «трансформатором» для любых источников питания. В этом была его сущность. Разоблачать его — всё равно что обвинять мужчину в том, что если он не импотент, значит, предрасположен к изнасилованиям. Луи был любезен и улыбчив со всеми. Если солагерник, скажем, припозднился с получением посылки, Луи мог найти правильные слова для завхоза, уважить, задобрить, «уболтать», но посылку выдавали. Это — не пресловутый подхалимаж и лицемерие, а жилка прирожденного «переговорщика», посредника, которая в нём сидела.

Очевидно, правильные слова Луи мог найти и для лагерного начальства. Мог быть в этой системе не информатором, а «информационщиком», то есть, скажем, доводить до коллективного сознания зэков какие-то начальственные посылы, канализировать и передавать сигналы в обратную сторону, снизу вверх, лагерному куму.

Был ли он стукачом в буквальном смысле слова? «Сливал» ли своих друзей по бараку? Доносил ли на них? Пересказывал ли вольнодумные диалоги? Моё убеждение — нет. До нас дошёл редкий гулаговский документ. Это рапорт некоему старшему лейтенанту Павлову от помощника прокурора Богуславского: «Прошу Вас объявить заключённому Луи Виталию Евгеньевичу, что его жалоба о незаконном содержании его на лагпункте строгого режима прокуратурой п/я 419 рассмотрена и оставлена без изменений. Проверкой установлено, что Луи допускал неоднократные нарушения лагрежима и администрацией характеризуется отрицательно…»

Едва ли с такой убийственной характеристикой можно быть стукачом.

По мнению французского публициста Тьерри Вольтона, автора книги «КГБ во Франции», Луи в лагере всё же «стучал»: устанавливал контакт с интеллигентами, фиксировал разговоры и передавал начальству. Многолетний друг Луи Юрий Шерлинг, не отрицая особых отношений Луи с лагерными кумами, отказывается ставить на него клеймо стукачества: он, считает Шерлинг, был не «завербован», а «приглашен к сотрудничеству», что не предполагало прямого доносительства.

Сам Луи, в пересказе А. Ванеева, говорил об обвинениях в свой адрес так: «Кто так думает, или глуп, или считает меня глупцом. Информация, которую собирает опер, ничтожна, как и вознаграждение за неё. Мне же мелкие подачки не нужны. Играю только в такую игру, которая стоит свеч». Ему можно было не поверить тогда, но всей последующей жизнью он доказал: на мелочи не разменивается.

Система сломила его политически, выбив силой самооговор, но не сломила эстетически. Он всегда оставался разумным эгоистом, здоровым циником, интеллектуалом и «аристократом духа». Коротким полярным летом он берег себя от загара, покрывая голову полотенцем и садясь к солнцу спиной. Он говорил, что не имеет определенных взглядов: это удобно, ведь всегда можно принять ту позицию, которая сейчас выгодна. Он это говорил вслух.

Почему-то советская нравственная парадигма ставила во главу угла принципиальность, которую лучше других отразил Владимир Высоцкий в своей песне: «Уж если я чего решил, так выпью обязательно». Луи рассуждал, что принципиальность ради себя самой — это тупость, куда важнее целеустремлённость, плюс, если надо, гуманизм. Зачем воротить нос от того, что можно урвать у системы, если она вдруг готова что-то тебе дать? Так не считал Каплер, так считал Луи.

Двадцатилетие он встретил в Абези. На день рождения ему пришли гостинцы от бабушки, которая продавала оставшиеся фамильные реликвии, чтобы соорудить посылку внуку. На зоне золото и бриллианты на хлеб не намажешь, а пять упаковок чая были настоящим сокровищем. К этому времени Луи выучил лагерные законы и «иерархическую ренту»: одна пачка чая была презентована старшему по бараку, другая — главе ковровой мастерской, третья — тому, кто приносил почту, оставшиеся две пачки он оставил себе и на угощение соседям по бараку. Не «крысятничая», Луи всегда получал больше, чем отдавал.