— Неправильно? Это я сам решаю.
— Нет. Это заданная партия. Первая партия в...
— Ничего заданного не бывает, Матс. И это самое прекрасное, что есть в игре.
Матс Бохус отпустил дверную ручку. У него болела голова. Боль обычно начиналась в это время суток — когда больница просыпалась и людей становилось слишком много. Это помещение просто переполнено. Адвокат стоял в углу, заложив руки за спину. Он приподнимался на носках и опускался снова. Вверх. Вниз. Он мало походил на человека, который должен ему помогать.
— Я прекрасно понимаю, что вы сейчас делаете, — сказал Матс Ингвару Стюбё.
— Пытаюсь вести беседу.
— Bullshi. [8] Вы пытаетесь вызвать доверие. Говорить о безопасных вещах. Просто для начала. Вы хотите заставить меня чувствовать себя в безопасности. Поверить в то, что вы на самом деле хотите мне помочь.
— Я здесь для того, чтобы вам помочь.
— Вот-вот! Вы, конечно, должны меня задержать. И вы считаете, что вам выгодно работать под доброго полицейского. А вот он... — Короткий толстый палец указал в направлении Зигмунда Берли, который, сидя на стуле, пытался подавить очередной приступ зевоты. — Он, может быть, окажется the bad guy. [9] Если ваша вежливая тактика не сработает. Это очень легко предсказать. — Матс Бохус заметил, что у полицейского порез за ухом — царапина в форме буквы «И», как будто кто-то начал вырезать его имя, но потом передумал. — Это все ерунда, — сказал он.
Бойницы на ладье были оправлены в серебро. Из одной из них, припав на одно колено, целился крошечный человек с арбалетом. Матс осторожно потрогал миниатюрного солдатика.
— Вы помните, что я сказал, когда вы пришли?
— Да.
— И что же?
Ингвар Стюбё изучающе посмотрел на молодого человека. Уходить тот уже явно не собирался. Дверь была по-прежнему закрыта, и Матс Бохус снова повернулся к остальным.
— Вы сказали, что ни в чем не раскаиваетесь, — произнес Ингвар Стюбё.
— Именно. И как вы это понимаете?
— Как признание.
— В чем?
— В этом я не совсем уверен.
— Я ее убил. На это я намекал.
Адвокат открыл рот и сделал шаг вперед, предостерегающе подняв руку. Потом он внезапно остановился и закрыл рот — только лязгнули зубы. Доктор Бонхеур смотрел без всякого выражения, руки сложены на груди. Зигмунд Берли собирался подняться, но потом передумал и со стоном упал обратно в кресло.
Никто не сказал ни слова.
Матс Бохус сделал несколько шагов и уселся в глубокое кресло для гостей. Ингвар внимательно следил за ним. В движениях молодого человека была какая-то странная грация. При ходьбе он раскачивался, и жир на его теле ходил волнами, как у кита под водой.
— Я убил мою мать.
Голос изменился. Шрам на верхней губе стал еще заметнее, он облизал его.
Все продолжали молчать.
Ингвар тоже сел, облокотился на стол.
Матс Бохус выглядел моложе своих двадцати шести лет. На щеках не было даже намека на щетину. Кожа гладкая, ни одного прыщика, только широкий рубец над губой. Глаза бегали.
— Я был ей не нужен, — напряженно сказал он. — Я был не нужен тогда, когда она меня родила, и оказался не нужен сейчас. В своих программах... В интервью она говорила: когда родные находят друг друга — это счастье. Фиона Хелле помогала всем, кто к ней обращался, а ко мне, своему собственному сыну, она повернулась спиной. Она лгала. Я не был ей нужен. Я никому не нужен. Я не нужен самому себе.
— Ты был нужен своей матери, — заверил его Ингвар. — Своим настоящим матери и отцу. Им ты был нужен.
[8] Чушь (англ.).
[9] Плохой парень (англ.).