– А мне говорил. И посланнику английскому Горсею тоже говорил.
– И прекрасно. Тысячу убил, а тысячу первого пропустил. Он жив остался и править хочет назло Борису. Главное для нас сейчас – эти письма не упустить.
– Василий Иванович, но если есть письма, значит, есть и настоящий царевич, – сказал Романов. – Может быть, он поможет нам убрать Бориску?
– А вот этого нам не нужно! Если письма настоящие и есть настоящий царевич, то его скоро не станет. Семен Годунов свою работу хорошо делает.
Друзья распрощались. Но Василий Иванович еще долго сидел и размышлял. Наконец он подвел итог своим мыслям:
– Что нам меньше всего требуется, так это настоящий царевич!
До Пустыни Святого Николая добрались на четырнадцатый день. Вид у богомольцев был уже достаточно потрепанный, и никто к ним не придирался и не останавливал. И никому бы уже в голову не пришло отбирать у них деньги.
Царевич удивительно легко переносил бродяжничество. Привыкший к холе, к хорошей еде и лучшей одежде, какую только можно было достать, он легко перепривык к ночевкам в лесу, к спанью на еловых ветках, к питанию простым хлебом с солью и водой.
В дороге его образование продолжалось. Симеон рассказывал ему о Европе, о ее дорогах, гостиницах, порядках.
Царевичу очень понравился Череповец. Они прошли его ранним утром, кладя поклоны направо и налево и поминутно крестясь на каждый купол или звон.
Город был на удивление чистый и промытый. Деревянные мостовые не играли под ногой, а твердо выдерживали тяжесть. Не было домов-развалюх, и заборы были ровные.
Видно, в городе был крепкий воевода. Или местные становые и дьяки раз и навсегда были заряжены на покой и чистоту.
На монахов никто не обращал внимания, мало ли братии таскается летом по дорогам. Кто идет молиться какому-то определенному местному святому, кто собирает деньги на монастырь, кого за неправедное поведение послали в дальний, более суровый удел.
После Череповца им сразу повезло. Их догнал какой-то странный экипаж. Мужик с четверкой лошадей с бешеной скоростью ехал неизвестно на чем без дрог и даже телеги.
Оказалось, он перегонял карету настоятельницы Никольского монастыря в Череповец для крупного ремонта каретникам. И обратно ехал на одной передней каретной оси, неизвестно как удерживаясь на ней, цепляясь только за воздух и вожжи.
Для смеха он разрешил сесть двум монахам, думая, что они тотчас же свалятся в дорожную пыль. Но ошибся. Монахи и не думали сваливаться, сидели на оси как приклеенные. И еще ухитрялись говорить о чем-то на своем религиозном, церковном, совершенно запутанном для нормальных людей языке.
Симеону предстояла трудная задача: надо было добиться разрешения на встречу с Марфой и надо было объяснить царице, что перед ней ее сын.
Прошло уже девять лет со дня его «гибели», но ясно было, что обмануть Марфу не удастся. Значит, следовало убедить ее стать соучастницей.
Значит, надо было сказать ей, что настоящий ее сын умер где-то в Литве. Делать этого не хотелось. Это было кощунственным по всем верованиям и религиям. Но надо было ей это говорить.
Приглашать в соучастие ее можно было только без царевича. Ведь царевич был уверен в истинности своей матери.
Получалась странная картина. Сын приехал к матери. А его к матери допускать нельзя.
Здесь Симеону повезло. У входа в монастырь привратник сразу сказал, что вдвоем в монастырь впускать никого не велено. Только поодиночке.
– Дай мне твой крест, – попросил доктор Дмитрия.
– Зачем? – спросил юноша, снимая свой золотой крест через голову. И сразу же сам понял: – Как документ?
– Да.
На простой, суровой веревочке у царевича было два креста. Один дешевый и кривоватый висел спереди, его иногда можно было видеть. Другой, роскошный, сверкающий росными каплями драгоценных камней, висел невидимый за спиной.
Симеон вошел в монастырь. Юноша остался снаружи. Он спокойно опустился на зеленую траву, сорвал сладкую травинку и стал осматриваться.
С новыми красными зубчатыми стенами, с серебристыми огромными куполами, окруженный разнооттеночными полями и залитым солнцем лесом, монастырь был пронзительно красив.
И монастырь, и стены, и лес, и поля были не просто монастырь, стены и поля, это были его – государя Русии, царя Дмитрия монастырь, поля, стены и лес. Он волен над ними, и над каждым монахом, и над каждым крестьянином этих и всех других мест, по которым он проходил и где еще никогда не был. И любой дворянин, боярин и князь – все это материал, из которого он будет строить великое государство русское, все это прах возле его ног. Об этом он говорил себе постоянно…
Настоятельница знала, что допускать к Марфе никого не велено. Но если никого не допускать, то ничего про царицу и не узнаешь, ничего в Москву не сообщишь. Поэтому свидание Марфе разрешили.