Учитель заблудших: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Уже в первые часы пребывания в военкомате я понял, что, несмотря на всю мою блистательную военную карьеру в школьные годы, шансов стать профессиональным военным у меня нет. Все в армейской жизни казалось мне ужасно смешным. Не побывав в шкуре солдата, ты даже и вообразить себе не можешь, до чего способен доходить идиотизм. Мой отец и другие окружавшие меня взрослые пытались время от времени намекнуть, что армия — это неизбежное, но быстропреходящее зло, которое надо просто пережить и забыть. Однако я, преисполненный юношеского высокомерия, все эти намеки презрительно игнорировал. В армии я в течение двух часов понял то, что уже давно должен был понять: подчиняться чьим-либо приказам мне не дано. Я не был способен на это ни в детстве, ни в юности, ни в зрелые годы и уж тем более в старости. Когда один-единственный раз за всю мою жизнь мне отказала женщина, даже и в этом случае я не подчинился и в конце концов правдами и неправдами добился того, что завоевал ее сердце.

Мне хватило всего лишь нескольких часов пребывания в армии, чтобы окончательно осознать, что все мои душевные устремления направлены в одно-единственное русло — в заветную ложбинку между ног у Авишаг. Единственное, чего я хотел, так это уткнуться в нее, зажмуриться и больше никогда не просыпаться.

Это был совершенно невыносимый кошмар. Я не имел никакого представления, как мне жить в этом кипящем котле армейского идиотизма, среди всего этого ора и крика.

В принципе я мог, конечно, пойти к армейскому психиатру и «закосить». Скажем, разыграть трюк со слоном. По слухам, с помощью этого нехитрого трюка, не требующего особой сноровки, освобождение от армии можно было получить без труда. Делается это так. Приходишь к психиатру, выворачиваешь наружу карманы брюк, расстегиваешь ширинку, достаешь член и заявляешь: «Я слон». По крайней мере, трое из тех, кого я лично знаю, объявив себя слонами, получили на этом основании освобождение.

Говорят, что во время встречи со слоном у одной дамы-психиатра из Хайфского военкомата случился такой шок, что после этого, приходя по утрам на работу, она категорически отказывалась входить в кабинет, пока ее начальник не открывал дверь и не кричал: «Слоны, кыш отсюда». Только тогда она успокаивалась и приступала к исполнению своих обязанностей.

Однако мне этот трюк не подходил. По той простой причине, что меня в лучшем случае могли бы признать лишь слоником. Если вы, конечно, понимаете, что я имею в виду. Да и вообще, я знал, что «косить» — это не для меня.

Тогда я еще не осознавал в полной мере степень своей трусости и не был готов признать, что я самый ужасный трус в мире. Но сейчас я уверен: человек, осознавший, что он трус, должен просто встать и сказать «Я трус», и это поможет ему избавиться от многих проблем. Позднее я обнаружил, что люди, как правило, не злятся на трусов и не презирают их. Иногда они их даже уважают. Люди, сами страдающие от страхов, не презирают трусов, потому что узнают в них самих себя. А герои, в свою очередь, находятся от трусов в прямой и непосредственной зависимости. Если некий герой оказывается, скажем, в яме со львами, только трус, у которого все поджилки трясутся, способен оценить его героизм. Таким образом, выходит, что трусы представляют собой совершенно необходимый элемент социальной структуры.

Впрочем, я, Гюнтер Ванкер, отношусь к самой ужасной категории трусов — к тем, что строят из себя великих национальных героев. Такие, как я, выказывают презрение к трусам и не воздают почестей героям. Более того, я принадлежу к той малочисленной разновидности трусов, которые всегда находят способ сбежать с поля сражения. Люди, подобные мне, вместо себя посылают на смерть других.

Тогда я еще только-только начал осознавать, что я не всамделишный герой, а скорее игрушечный. Однако уже тогда я не сомневался, что не отношусь к числу тех, кто с ревом бросается в атаку. Я знал, что во время боя никогда не вскочу и не крикну «За мной!». Гораздо больше мне нравились вежливые формы боевых кличей. Например, такой: «Только после вас, мои славные герои!» Или даже такой: «Тот, кто добровольно вызовется пойти в атаку, получит увольнительную в конце недели!»

Вот во что превратилась моя былая мечта умереть во славу Родины… Тем не менее я все еще носил военную форму и даже дослужился до звания ефрейтора, когда наконец разразилась война. Моя война. Та самая, на которой я планировал взойти на плаху.

Эту войну мы предчувствовали уже в последнем классе школы, за два года до того, как она началась. Мы прекрасно понимали, что наше поколение — это поколение войны и что имена некоторых из нас будут красоваться на медной доске у входа в школу.

Подобно тому как у женщин раз в месяц бывает кровотечение, так и вожди с удивительной периодичностью устраивают кровотечение своим народам. Мы знали, что менструальная кровь нации будет именно нашей кровью. Если война, шутили мы, не начнется в назначенный срок, это может означать только одно — государство беременно.

Даже дату начала этой войны мы знали заранее. Политические лидеры всего мира назначают войны на первую неделю июня. Возможно, они просто плохо переносят летнюю жару в своих костюмах и галстуках, а посему, вместо того чтобы колесить по раскаленным от зноя захолустным южным городкам, которые все равно обречены на вымирание, предпочитают пересиживать лето в командных бункерах, снабженных кондиционерами.

Самое ужасное для пехотинца — это трястись в пыльном военном бэтээре, который везет тебя навстречу твоей собственной смерти. Ты психуешь, дрожишь от страха. Твой переполненный мочевой пузырь готов вот-вот лопнуть.

Проходит час, другой, третий, а грузовик все едет и едет, и мимо тебя проносятся бесконечные колонны таких же, как ты, желторотых сосунков, сидящих в таких же стальных коробках и блюющих от такого же, как у тебя, животного ужаса.

Палящее солнце, грохот железа, скрежет гусениц — все это сливается в общую кашу, ты совершенно теряешь ощущение времени, и тебе кажется, будто ты видишь наяву свой приближающийся конец.

Вокруг тебя столько людей, что смерть перестает быть чем-то личным и ты ощущаешь себя сырым мясом, которое везут на завод по производству кошерных сосисок.

Чем ближе к линии фронта, тем сильнее становится грохот пушек. Этот грохот смешивается с воем сирен санитарных машин, которые мчатся по направлению к тылу и везут в своих утробах куски человеческих тел.

Время течет ужасно медленно. Каждая секунда длится целую вечность. Постепенно идущие впереди машины разъезжаются, и твой бэтээр оказывается во главе колонны, буквально в двух шагах от смерти.

Я спокоен. Я абсолютно спокоен. Только бы не расплакаться в этой могиле, которую я сам себе выкопал.

Опускается ночь. Вокруг кромешная тьма. И вот я уже стреляю в кого-то, а он в свою очередь стреляет в меня, причем с твердым намерением убить. Я прячусь за выступ скалы и время от времени швыряю гранату, сам не знаю куда, с единственной целью дать противнику понять, что я еще жив и он может продолжить стрельбу. Битых два часа я играю в эту идиотскую игру со своими убийцами, вознамерившимися превратить мое тело в решето. Наконец все это достает меня, и в неожиданном (до сих пор непонятном мне) порыве мужества я заряжаю полную обойму, перевожу автомат на автоматический режим, направляю дуло себе на щиколотку и с диким воплем, разносящимся далеко в ночи, жму на курок.

Выпустив себе в ногу целую очередь, я вдруг успокаиваюсь, и мне становится так же хорошо, как бывало в объятиях Авишаг, когда, обессиленный после усердных трудов, я лежал, уткнувшись лицом в ее шею. Расслабленный и благодушный, я погружаюсь в сладкую дрему…

На следующий день я очнулся в тыловом госпитале под вспышки фотоаппаратов и, к своему великому изумлению, узнал, что я национальный герой. Оказалось, что мой вчерашний вопль расценили как сигнал к бою, и все бросились в атаку. А когда наши солдаты перебили солдат противника и захватили вражеские позиции, то обнаружили, что я исчез. Меня искали всю ночь. Сначала на поле боя, среди вражеских трупов (думали, что я мог ввязаться в рукопашный бой), а затем в канавах и на горных тропинках. И только под утро кто-то случайно обнаружил, что я лежу без сознания у подножия скалы. На губах у меня была блаженная улыбка. Как будто я радовался тому, что атака, начавшаяся с моего безумного вопля, завершилась нашей победой.

7

Целую неделю ко мне в госпиталь таскались разные государственные деятели, жаждавшие сфотографироваться с героем нации, возлежащим на больничной койке.[16]

Я был весь исколот многочисленными обезболивающими и даже не мог поднять голову, чтобы посмотреть, что осталось от моей ноги.

Каждый день возле моей постели собирался хор профессиональных плакальщиц, которыми не без удовольствия дирижировала Авишаг. Я знал, что любая из них при первой же возможности с радостью продемонстрировала бы мне свои исключительные оральные способности. Когда женщина боится быть покинутой или когда видит перед собой гордо распрямившийся жезл любви, ей сразу же хочется отсосать.

После недолгой паузы к моему одру стали стекаться и школьные однокашники, мои бывшие «подчиненные». Пришел даже Альберто. Глаза у него были потухшие, а знаменитая улыбка стала какой-то вялой и вымученной.

Одним словом, целых две недели после своего ранения я тонул в густой и липкой каше славы, приправленной шоколадом всеобщей любви. Но постепенно плакальщицы стали приходить все реже и реже, и в конце концов рядом со мной осталась одна Авишаг, да еще отец с матерью, достававшие меня своими нескончаемыми вопросами относительно моих планов на будущее.

Если бы в разгар всей этой вакханалии со статьями в газетах и вспышками фотоаппаратов выяснилось, что изрешеченную, как пчелиные соты, ногу я продырявил своими же собственными дрожавшими от животного страха руками, меня бы наверняка выбросили из окна палаты, а затем позвонили бы в мэрию и попросили бы убрать с тротуара мусор. Но в чем они, в сущности, могли меня обвинить? Ну, выстрелил себе в ногу. Ну, издал душераздирающий крик. Ну, уснул. И что? Я ведь не прикладывал никаких специальных усилий, чтобы стать национальным героем. Так что даже если бы я и признался журналистам в содеянном, меня должны были бы скорее похвалить за мою образцовую скромность.

[16] Израильская политическая верхушка всегда славилась своей любовью к больницам и больничным койкам. Высокопоставленные персоны буквально соревновались друг с другом, кто чаще сфотографируется рядом с каким-нибудь больным, раненным в бою калекой или с осиротевшей семьей погибшего. Они приходили, чтобы утешить и поддержать, а уходили с солидным политическим капиталом. — Прим. Ф. Шаръаби.