Учитель заблудших: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В те годы я впервые остро осознал, что вся наша жизнь — это непрерывная мастурбация, представляющая собой особую форму (своего рода субкультуру) релаксации. Мы все больше и больше становимся потребителями суррогатов и постепенно утрачиваем непосредственный контакт с реальной жизнью. Из игроков на футбольном поле мы превратились в зрителей на трибунах. Мы потребляем брошюры, фильмы, надувных кукол и наборы для починки проколотых шин, поскольку источники настоящих чувств и переживаний нам больше недоступны. На первый взгляд наша высокоразвитая цивилизация достигла неслыханных успехов в сексе, но секса в прямом, первоначальном значении этого слова уже давно не существует.

Сидя в кабинках разврата, наблюдая сквозь стекло за обнаженными женщинами и совокупляясь с ними в своих фантазиях, я впервые понял, что именно связывает живущих во мне двух Гюнтеров — Понтера-онаниста и Гюнтера-подсознательного. В своей повседневной жизни я различал их без труда. Понтер-онанист сидел в кабинке, зажимая свой хобот в кулаке, и в полном, так сказать, уме и здравой памяти неистово мастурбировал, а Понтер-подсознательный прятался в это время за ширмой и с помощью светового луча рисовал на экране сознания первого Понтера смутные силуэты. Однако никогда ранее мне не удавалось добраться до Гюнтера глубинного, тайного, «метафизического», который служил связующим звеном между первым Гюнтером и вторым, но сам всегда оставался невидимым.

Когда оба Гюнтера объединяются для выполнения совместной задачи, они сливаются в единое целое, и их самость как бы затушевывается. Но в момент столкновения между ними обнажается настолько глубинный пласт моей личности, что я уже не в состоянии постичь его до конца. И тогда на свет появляется новый, неведомый, тайный Гюнтер. Гюнтер, замешанный во всех самых гнусных затеях и предприятиях, но при этом всегда остающийся невидимкой. Гюнтер, невероятно близкий, абсолютный, всеобъемлющий и вместе с тем совершенно недоступный.

В те дни, когда я, потный, вжимаясь в кресло, сидел в кабинках релаксации и разглядывал сквозь стекло обнаженные тела многочисленных красоток, мне стало абсолютно понятно, что мастурбация есть не что иное, как способ погрузиться в забвение. Расслабляясь при помощи руки и своей богатой фантазии, трахая воображаемых женщин, я забывал о существовании своего «я».

Аналогичную функцию, на мой взгляд, выполняет в социуме и культура. Если обычная мастурбация — это способ, с помощью которого погружается в забвение индивид, то мастурбирующая культура позволяет погрузиться в беспамятство всему обществу в целом. Культура — наиболее совершенный инструмент для достижения коллективной сексуальной разрядки и групповой амнезии. В момент случайного оргазма две основные составляющие культуры — тайное подсознательное вожделение, с одной стороны, и мастурбирующий потребитель, о котором пишут в средствах массовой информации, с другой, — неожиданно разъединяются, пытаясь заглушить нестерпимую боль существования и вытеснить из памяти картины распада и разрушения, царящие вокруг. Культура боится понять свою собственную сущность и с помощью мастурбации запирает ее в стальной сейф.

Когда Лола бросала меня, я отправлялся путешествовать по европейским столицам. Я посещал публичные дома, театры вожделения, кабинки вуайеристов и самые грязные притоны. Я тратил все свои деньги на безымянных немецких шлюх. Я забывался, чтобы помнить. Мимо меня вереницей проходили женщины, не имевшие лиц, объема и формы. Я убивал себя болью. Мое явное «я» любило их всех. Мое тайное «я» было к ним равнодушно.

11

Очень часто, когда Лола бросала меня, я уезжал в Европу и, пытаясь заглушить боль одиночества, отправлялся в кварталы красных фонарей. И чем дольше я бродил по ним, вдыхая запахи вожделения и страсти, тем сильнее начинала нравиться мне европейская культура. Я восхищался европейской кухней, европейскими мыслителями, европейским сексом и с горечью думал о том, что у меня на родине от всего этого практически ничего не осталось. Я понял, что мы с Лолой должны эмигрировать, и чем быстрее, тем лучше.

Когда началась первая война за независимость голодного палестинского народа, я окончательно понял, что моя сытая страна неминуемо приближается к гибели. Я не чувствовал себя частью своего народа. Единственное, чего я хотел, это быть с Лолой. Я начал уговаривать ее паковать чемоданы. Однако Лола чувствовала себя в Израиле совсем неплохо. В это время она как раз получила известность среди педо-авторитетов,[17] и в прессе стали публиковать о ней весьма лестные статьи, где ее именовали «местная Рутко», «Джексон Поллок из Гивъатаима»[18] или награждали восторженными эпитетами, в которых по непонятным причинам неизменно красовалась приставка «пост-».

Надо сказать, что движение «Постизм», представлявшее собой яркий пример духовной нищеты и интеллектуального убожества, считалось в моей стране олицетворением прогресса и символом западничества. Страдавшие анурексией обрезанные интеллектуалы-«постисты», вдохновленные умирающим постмодернизмом, начертали на своем знамени «Долой мракобесие» и принялись упражняться в пустословии, добавляя приставку «пост-» чуть ли не к каждому слову и термину. Так появились на свет «пост-историки» и «пост-сионисты», стали говорить о «пост-театре» и «пост-сексуальности». У постистов завелись даже свои пост-модернистские диктаторы. Студенты декоративно-прикладного отделения одной известной в столице Академии искусств соревновались друг с другом, создавая пост-двери, пост-детские коляски и пост-кофейные чашки.

Статьи про Лолу, уснащенные эпитетами с ничего не означающей приставкой «пост-», представлялись мне верхом идиотизма. Я был абсолютно убежден, что успехи и регалии, приобретенные в этой стране, ровным счетом ничего не стоят. Когда один местный педик наградил Лолу званием «пост-эстетической художницы», для меня это стало еще одним доказательством интеллектуального вырождения. Ведь эстетическое по самому своему определению не может быть «пост-».

Запад всегда останется на западе, а Восток — на востоке. Поэтому идея «Нового Ближнего Востока» казалась мне бредовой. Какой смысл экспортировать Запад на Восток и приносить очарование Востока в жертву западным ценностям? Зачем пытаться копировать Америку в стране, где Ниагара — это всего лишь бачок унитаза?[19] Грезы о строительстве Запада посреди пустыни я считал психической болезнью, и ничего, кроме презрительной ухмылки, они у меня не вызывали. Какого черта вкладывать уйму средств и усилий в реализацию красивой поэтической мечты о Новом Ближнем Востоке, если можно просто-напросто купить билет, сесть в самолет и через несколько часов приземлиться прямо в сердце этой самой мечты?

Мои соотечественники вели себя так, будто им сделали неудачную пересадку перьев прогресса. Радио непрерывно извергало хрипы и стоны псевдолондонских скворцов. Хромоногий отечественный кинематограф страдал невероятной претенциозностью. В театрах показывали крикливые патриотические пьесы. На каждом шагу стали расти как грибы бары и клубы, служившие, по сути, ночлежками для бездомных. Город, в котором я жил, изнемогал под бременем заплесневевшей псевдокультуры. И среди всего этого ничтожества и лицемерия жила и творила наивная Лола, несравненно превосходившая всех и вся. Даже те, кто искренне ценили ее творчество, не представляли себе подлинного масштаба ее величия.

Постоянно живший во мне страх перед катастрофой заставлял меня действовать быстро, не дожидаясь, пока катастрофа и в самом деле разразится. Я прилагал все усилия, чтобы убедить Лолу поменять место жительства.

— Песок в часах вот-вот закончится, — говорил я ей.

Я точно помню, когда окончательно постиг, что моя страна катится в пропасть. Как и все мои ровесники, я хорошо умел приспосабливаться к обстоятельствам. Человек вообще ко всему привыкает. Помню, была такая песня, ставшая одним из гимнов левого движения:

Нас учили, что даже в самых страшных катаклизмах следует видеть положительную сторону. Даже когда тебе на голову обрушивается потолок, можно найти утешение и радость в любви. Однако, несмотря на все мое умение привыкать и приспосабливаться, страх в какой-то момент начал у меня зашкаливать. Я перестал спать по ночам. А вместе со страхом и бессонницей пришло окончательное отрезвление и намерение действовать.

Уже в конце восьмидесятых годов я понял, что моя страна находится при смерти и я присутствую при ее последних конвульсиях. Это было похоже на смерть человека, мозг которого уже давно отключился, а тело все еще продолжает жить. Я начал замечать, что окружающие становятся глупее. Все больше и больше людей уходило в религию. Все больше и больше верующих превращались в ультраортодоксов. Мои соотечественники на глазах слепли и теряли контакт с действительностью. И всех объединяло одно общее желание — погрузиться в воды забвения и покоя.

Главное — ничего не видеть, ничего не помнить и не думать о будущем.

— Давай сбежим, — говорил я Лоле. — Будем, обнявшись, гулять по улицам Марселя. Сядем на поезд и будем колесить по разным городам. Пойдем в вагон-ресторан, напьемся и будем смотреть в окно на проносящиеся мимо пейзажи.

Однако Лола предпочитала довольствоваться своей скромной славой в стране пигмеев. А может, просто не хотела признаться самой себе в том, что ее все равно ничто не способно удовлетворить. Я не понимал, как девушка с таким талантом может сидеть под пальмой в самом центре интеллектуальной пустыни. Тем более зная, что корни этой пальмы давным-давно засохли. Было совершенно очевидно, что вскоре листья пальмы облетят и она не только перестанет приносить плоды, но даже не будет давать тень.

— Эмиграция — это как эротический сон, — говорил я ей, отчаянно пытаясь увлажнить пересохшую почву ее равнодушия и заразить желанием начать новую жизнь и страстью к неизведанному.

Я считал, что новый мир принадлежит эмигрантам, и не сомневался, что в эмиграции ей будет хорошо. Эмигрант везде чувствует себя чужим. Он не является частью никакого сообщества, ни с кем себя не идентифицирует. А Лола была именно такой. В нашей вселенной она казалась эмигранткой, только что сошедшей с трапа межгалактического корабля.

Эмигранты обладают удивительной способностью воспринимать мир таким, какой он есть, видеть его как бы глазами ребенка. При этом, в отличие от детей, эмигранты смотрят на все гораздо более трезво. Эмигрант не связан местными предрассудками и стереотипами, поэтому его суждения всегда свежи и оригинальны. Эмигранты создают новые миры, не прилагая к этому никаких особых усилий. Для тех, среди кого они живут, эмигранты навсегда остаются чужаками и никогда не становятся «своими». Они как бы рождаются заново и вынуждены начинать все с нуля. Но именно такой и была моя Лола. Она тоже ощущала себя в этом мире чужой, тоже не принадлежала ни к какой определенной стране или народу и тоже каждую секунду рождалась в своих картинах заново. Она писала картины в соответствии со своим восприятием реальности, но нам ее нарисованный мир казался чуждым и страшным. Ее картины доставляли эстетическое удовольствие, но понять их было невозможно.

Я убеждал ее, что она должна жить в огромном городе, где каждый чувствует себя чужим и где легко затеряться. Но, как я ни старался, все было напрасно. Чем больше я говорил, чем больше расхваливал заморскую жизнь, чем больше пытался заразить ее своей страстью, тем меньше интереса она проявляла к моим аргументам. И в конце концов перестала слушать меня вообще. Тем временем мой страх перед надвигающейся катастрофой все усиливался, и я понял, что мне ничего не остается, как ехать одному. Принимая это решение, я, однако, втайне надеялся, что вскоре она последует за мной. Ведь если она лишится меня, кто будет трахать ее в промежутках между ее бесконечными любовниками?

Итак, разменяв четвертый десяток, я отплыл к другим берегам с твердым намерением никогда не возвращаться на родину. Мои знакомые расценили сей поступок как трусливое бегство, но, как оказалось впоследствии, это было самое правильное, что я сделал в своей жизни.

Как и у моего деда, у меня есть врожденное чувство самосохранения. Я обладаю редкой способностью чувствовать малейшую опасность, даже если она исходит от коробка спичек. Дед приложил к этому очень много усилий. С самых ранних лет он вколачивал мне в голову основные правила выживания. Его слова врезались в память на всю жизнь.

— Умные, — говорил он со злобной усмешкой, — уехали в тридцать третьем. Дураки — в тридцать шестом. Совсем тупые — в тридцать восьмом. А те, что страдали полным размягчением мозга и не уехали вообще, заплатили за свою глупость, превратившись в кучку пепла. Этот пепел устилает теперь, как ковер, всю дорогу на Латрун и служит напоминанием о самой страшной машине уничтожения в истории человечества.

Частенько вместо колыбельной дед напевал мне одну из песен пальмахников:

Он учил меня быть бдительным и уносить ноги, не дожидаясь, пока будет поздно, и я ему за это благодарен. Дед всегда точно знал, когда надо бежать. Что же касается меня, то, судя по всему, я умру не только в преклонном возрасте, но и в собственной постели.

[17] Этим возмутительным гомофобским термином Гюнтер, судя по всему, называет художественных критиков, большинство из которых, как известно, гомосексуалы. — Прим. Ф. Шаръаби.

[18] Марк Рутко и Джексон Поллок — американские художники, представители абстрактного экспрессионизма.

[19] Бачок унитаза в разговорном иврите называется «ниагара».