Учитель заблудших: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Очень скоро к моему новому имени «подполковник Гюнтер Ванкер» привыкли. Причем мой отец не видел в нем ничего плохого. Напротив. Он полагал, что, если мальчик, страдающий различными психическими отклонениями и проявляющий болезненный интерес к порнографической коллекции отца, присваивает себе столь высокое военное звание и воображает себя офицером нашей прославленной армии, это, безусловно, следует рассматривать как положительный сдвиг в его индивидуальном развитии. Кроме того, отец считал мою сионистско-милитаристскую одержимость чем-то вроде мести деду, который всеми силами старался заразить нас духом протестантства, совершенно чуждым в наших местах.

Во времена своей прекрасной и безоблачной юности я считал, что цель моего существования состоит в том, чтобы погибнуть героической смертью в бою. Правда, я никак не мог решить, кто я — тот, кого приносят в жертву, или тот, кто приносит жертву. Однако никакой практической пользы в решении этого вопроса не было, и я предпочитал в него особенно не углубляться. В конце концов, для воина, павшего в бою и пожираемого червями в могиле, нет никакой разницы — жертва он или тот, кто принес жертву. Больше всего меня тогда занимало другое: как мне найти девушку, с которой я мог бы заняться любовью и в юное лоно которой мог бы впрыснуть бушевавшую в моих чреслах семенную жидкость?

Впрочем, если ты собираешься в будущем погибнуть за Родину, это накладывает на тебя определенные ограничения. Во-первых, ты должен искать девушку, которая стремится стать вдовой. А во-вторых, как будущий покойник ты не можешь позволить себе вступить в связь с какой-нибудь курящей лахудрой или грязнулей. Ведь твоя возлюбленная после твоей смерти должна будет до конца дней своих хранить о тебе вечную память. Будущий мертвый герой не мог даже и представить себе, что хранительницей его памяти станет одна из тех вечно полупьяных девок, которых мы презрительно называли между собой «чувырла с вонючей дыркой между ног».

Спустя несколько лет, когда наконец-то разразилась моя маленькая война, я понял, как важно познакомиться с моей будущей вдовой заблаговременно. Как вы сами понимаете, несмотря на все мои старания и в отличие от некоторых моих товарищей, погибнуть в бою мне так и не удалось. Во время той войны я был уже довольно взрослым человеком. По сути, между мной сегодняшним и мной тогдашним не такая уж и большая разница. Разве что количество гормонов, когда-то имевшихся у меня в изобилии и всегда готовых наброситься на добычу, сильно поуменьшилось да брюшко заметно отросло.

Ученые уже давно пришли к выводу, что война — это штука весьма эротическая, и я получил возможность убедиться в их правоте на собственном опыте. Во время той войны мои яйца готовы были буквально лопнуть от постоянного возбуждения, но утолить свою похоть я не мог, поскольку подавляющее большинство женщин с головой погрузились в оплакивание мертвых. Казалось, что этому не будет конца. Найти приличную женскую задницу в то время было практически невозможно. Жены погибших либо участвовали в похоронах, либо блюли «шиву»,[11] либо навещали кладбища. В те времена среди женщин даже гуляла такая частушка:

Однако в этом смысле везло далеко не всем. Я встречал одиноких женщин, которым не удалось захомутать никого из потенциальных мертвецов, отправлявшихся на фронт, и потому они искали будущих покойников среди тяжелораненых в отделениях реанимации. С тех пор я твердо знаю, что у женщин существует буквально физиологическая потребность выйти замуж и ради этого они готовы наброситься даже на хладный труп.

Впрочем, впервые я осознал эту банальную истину гораздо раньше, примерно лет в пятнадцать. Все, что мне оставалось, это найти подходящую кандидатуру на роль своей будущей вдовы. К сожалению, природа не наделила меня талантом заводить романтические знакомства. У меня никогда не хватало духу прямо посмотреть девушке в ее влажные глаза, просверлить, так сказать, дыру в ее сердце и сквозь эту дыру пролезть ей в душу. Только женщины, обладавшие богатым воображением, способны были воспринимать меня как натуру романтическую. Да я и сам понимал: чтобы меня полюбить, необходимо богатое воображение. Таким образом, мне не оставалось ничего другого, как разработать особую теорию ухаживания, которая с тактической точки зрения граничила с самоубийством. Я решил создать себе имидж хладнокровного и острого на язык вояки, опаляющего огнем своего патриотизма каждую самку, встречающуюся на его пути. А поскольку в рукопашном сражении я слабоват, то ведущую роль в этой битве предоставил играть своему языку.

Еще в раннем детстве я заметил, что в присутствии женщин становлюсь беззащитным и легко уязвимым. Когда я вижу влажные глаза красивой женщины, мной овладевает какое-то тяжелое чувство, от которого мне хочется куда-нибудь убежать и спрятаться. Когда передо мной стоит олицетворение женственности и нежности, мне становится ужасно грустно и из моего левого глаза непроизвольно вытекает маленькая слезинка. Разработанные мной приемы ведения словесного боя — это моя единственная защита. Стоит мне от них отказаться, и представительницы прекрасного пола без труда превратят меня в жалкую тряпку, об которую можно вытирать ноги.

Уже тогда, в конце пятого класса, я понимал, что времени у меня в обрез. Смерть приближалась, а работы было еще невпроворот. Я срочно должен был поймать в свои сети девушку, которая соответствовала бы всем моим требованиям и подходила на роль подруги будущего мертвого героя.

Спасение пришло ко мне в образе Авишаг.

4

О, Авишаг, моя Авишаг…

Первая в твоей жизни женщина — это своего рода квинтэссенция великой тайны любви. Если ты не сумеешь в эту тайну проникнуть, то не разгадаешь ее уже никогда. На первый взгляд, чем больше ты живешь, тем глубже начинаешь во всем разбираться, но в действительности это совершенно не так. То, чему не успела научить меня Авишаг, не смогла научить и ни одна из тех женщин, которые были у меня впоследствии. Я не знаю, что именно известно женщинам о нашем торчащем пенисе, но что касается женских гениталий, то и сейчас, на склоне лет, я могу честно признаться, что разбираюсь в них ничуть не больше, чем тогда, в ту далекую пятницу, когда впервые переспал с Авишаг.

Женский половой орган — это как жизнь или как война. Ты можешь его изучать, готовиться к встрече с ним, строить на его счет предположения и разрабатывать умные теории. Но при первом же столкновении с ним все теории рушатся, и ты понимаешь, что мир — это хаос, а женские гениталии — его уменьшенная модель.

В те времена я не претендовал на роль эксперта в области любви и секса. Я пришел к Авишаг абсолютным девственником. Все, чего я хотел, это стать наконец настоящим мужчиной. В распаленном воображении я видел рыдающих женщин, с силой протискивающихся сквозь толпу к моей еще не закопанной могиле, дабы успеть проститься с «Зикфридом» (такое прозвище я дал своему вызывающе торчавшему из моего тела члену).[12] Я хотел, чтобы они толкались, царапались, плакали, вопили и проклинали судьбу за то, что она разлучила их со мной.

Из всех снов о моих похоронах, которые приснились мне в то время, особенно запомнился один. В этом сне посреди душераздирающих рыданий вдруг раздалось пронзительное марокканское «у-лю-лю-лю-лю».[13] Много лет после этого я пытался понять, каким образом и откуда в сон о похоронах ухитрились проникнуть марокканцы.

— Что могла делать марокканка на моих похоронах? — спрашивал я себя, самодовольно посасывая трубку и подмигивая себе с сознанием собственной значительности. — Подавали ли какое-то угощение? Были ли там сигары?

В те времена я еще не успел проникнуться очарованием северо-африканской эротики и в конце концов пришел к выводу, что это марокканское «у-лю-лю-лю-лю» залетело в мой сон из будущего и что марокканка как бы пыталась своим криком вернуть меня из могилы в мир живых.

Авишаг не была самой красивой женщиной в мире, но уже в юные годы я понял, что с моей внешностью придется научиться довольствоваться малым. Авишаг не отличалась и особым умом. Но ведь и мой Зикфрид тоже не проходил теста на уровень интеллекта. Можно сказать, что мы с Авишаг представляли собой воплощенную посредственность. Однако, несмотря на это, мы любили друг друга до ужаса. Любили так сильно, что иногда я даже забывал, что мне предстоит умереть. Вместо мрачных мыслей о плакальщицах, рыдающих у моей могилы, я стал предаваться мечтам, окрашенным все больше в салатно-зеленые и небесно-голубые тона.

Когда ты любишь по-настоящему, тебе хочется поселиться в деревне, воссоединиться с землей, и выражение «мать-земля» приобретает для тебя совершенно иной, почти буквальный смысл. Земля и цветение растений становятся как бы непосредственным продолжением женской матки. Мне было всего 16 лет, но благодаря Авишаг я смог постичь некоторые вещи гораздо глубже, чем за все последующие годы своей жизни. Рядом с Авишаг я узнал, что представляет собой первый контакт мужчины с женщиной, начал лучше понимать, что такое земля и ее зеленый покров, открыл для себя голубизну неба и улыбку ребенка. Жизнь стала похожа на миф. Я, моя Авишаг и земля как бы слились в единое целое.

В ту пятницу, после полудня, Авишаг преподала мне урок, который я не забуду никогда. Воображая себя в грезах прожженным воякой, я, однако, не осмеливался мечтать ни о чем, кроме поцелуя в щеку, и вдруг почувствовал, что в штанах у меня шарят пальцы. Быстро пересчитав пальцы у себя на руках, я, к своему великому удивлению, обнаружил, что пальцы в брюках — не мои. Я был совершенно ошеломлен, да и мой Зикфрид тоже. Ни он, ни я не были готовы к этому внезапному вторжению и не знали, как на него реагировать. В горле у меня пересохло, и я из последних сил попытался выжать из себя слюну, чтобы не умереть от обезвоживания. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. И тут она дотронулась до меня по-настоящему. Это прикосновение не было похоже ни на что, испытанное мной ранее. Мне было так хорошо, что казалось, лучше уже быть не может. Даже сейчас, по прошествии многих лет, когда я вспоминаю об этом, по телу у меня пробегают мурашки. Дрожа от смущения, я решил проявить инициативу и тоже дал волю своим пальцам. И хотя благодаря изучению фотографической коллекции отца я уже довольно неплохо ориентировался в «клиториальных» науках, блуждание моих девственных пальцев между ног у девушки вознесло меня на вершины неописуемого блаженства.

И вот, когда, как наевшаяся отравы мышь, я метался по лесистой чаще ее лона в поисках чего-то совершенно непонятного, а мои пальцы стали липкими от горячего конфитюра, напоминавшего лаву, поднявшуюся из глубин земли, я вдруг неожиданно для самого себя начал причмокивать, пыхтеть, хрипеть и похрюкивать. Что-то было не так, как раньше. Я неудержимо приближался к короткому замыканию сознания, к взрыву электростатических зарядов в верхних долях мозга. Мною овладел страх смерти, меня стал бить холодный озноб. И вдруг чудесным образом, совершенно неожиданно, в самое последнее мгновение, плотина у меня между ног прорвалась, и вслед за этим мной овладела приятная слабость. Минуту или две я задыхался, уткнувшись в шею своей возлюбленной, но затем почувствовал, что возвращаюсь к жизни и могу продолжать.

О, Авишаг! С ней я впервые стал настоящим мужчиной и понял, какая сила таится в различиях между мужчиной и женщиной. Я любил ее очень, очень сильно. О, как я любил мою Авишаг!

Я любил Авишаг так страстно, что некоторые органы моего тела (в особенности выпиравшие наружу) стали активно противиться отвратительной идее самоубийства во имя государства. Лишь в более зрелом возрасте я понял, что страдал в те годы от ужасного раздвоения личности. Я знал, что Авишаг выбрала меня, подполковника Г. Ванкера, потому что хотела стать вдовой. Но при виде ее прелестей у меня, как назло, проснулся интерес к жизни.

Уже тогда я понимал, что мир устроен не так, как тебе хочется. Он развивается по своим собственным законам и превращает тебя в твоего собственного тайного агента. Для тех, кто меня знал, я продолжал оставаться все тем же заместителем командира бронетанковой бригады. Мои друзья переняли у меня мою методику ухаживания и тоже превратились кто в офицера генштаба, кто в командира полка, а кто в командира роты в составе моего подразделения. Однако в глубине души у меня стало зреть все более и более сильное отвращение к дурацкой беготне по полю боя среди визжащих вокруг пуль противника. Если память мне не изменяет, я боялся даже и думать об этом страхе и, разумеется, никому никогда о нем не рассказывал. Страх перед этим страхом был так велик, что я не решался признаться в нем даже самому себе. Наоборот. Чем сильнее я боялся, тем более суровым и мужественным было выражение моего лица.

Один из моих любимых писателей, чье имя действует на меня как аромат роз, писал, что главная проблема разведчика состоит в том, что он должен полностью «раствориться» среди своих врагов и стать совершенно неотличимым от них. Но при этом он может так глубоко войти в роль, что возникает опасность его перехода на сторону врага. Именно это произошло со мной в объятиях Авишаг. Я перестал быть «чужаком», растворился, превратился в «своего». И пока я, как Ванька-встанька, двигался туда-сюда в ее гостеприимном влагалище, в голове у меня начали звучать совсем иные песни — песни вечной любви и продолжения рода. Я дезертировал в ряды страстных любителей жизни и больше не хотел умирать во имя сионистской мечты. Я хотел ради нее жить и служить ей на поприще рождаемости. Незаметно для себя я утратил веру в то, что целью моего существования является гибель. Я больше не был чужаком и стал, так сказать, «членом семьи».

В то время как в крови у меня бушевали страсть к жизни и похоть, в моем штабе меня продолжали окружать тупые офицеры, рвавшиеся в бой. Стадо козлов, радовавшихся приближающейся смерти, в полном соответствии с учением их вождя и учителя, вашего покорного слуги. К своему великому удивлению, я обнаружил, что обладаю слишком сильной харизмой и она может навлечь на меня беду. Что я мог поделать со своими игрушечными офицерами, которые так рвались в бой, если сам я не желал ничего, кроме открытой мной жемчужины страсти! Будучи в этой идиотской организации самым старшим по званию, я обязан был вести себя соответственно, сурово и непреклонно. Между тем меня это все совершенно не волновало. Уже тогда я понимал, что обычная глупость — зло преходящее, тогда как глупость харизматическая может запечатлеться в памяти потомков навечно.

Я проводил время с Авишаг, пребывая в полной уверенности, что, возможно, это последняя женщина в моей жизни. И сейчас, оглядываясь в прошлое, я очень жалею, что этого не случилось. В нашей тогдашней юношеской наивности было нечто такое, под сенью чего очень даже стоило бы прожить всю жизнь.

Прочие женщины абсолютно не интересовали меня. Они попросту исчезли с моего горизонта. В отличие от других моих подруг, Авишаг я не изменил ни разу.

О, как мы были тогда наивны. Верили, что мы прозрачны, и думали, что живем в стеклянном мире. Самые прекрасные годы своей жизни мы провели в стеклянном лабиринте в луна-парке Щеслочкильского. Мы узнавали друг друга, бежали друг другу навстречу, натыкались на стеклянные стены и разражались неудержимым смехом.

[11] Шива (шивъа) — семь дней, в которые, по еврейскому обычаю, положено сидеть в память о покойнике (от слова «шева» — семь).

[12] Кличка «Зикфрид» образована путем слияния немецкого имени «Зигфрид» и ивритского «зикпа» (эрекция).

[13] Характерный звук, который издают евреи — выходцы из Марокко во время радостных торжеств.