ВЫПУСК 2. ИСТОРИЯ ПЕРВОБЫТНОГО ОБЩЕСТВА: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

С появлением индивидуального брака групповой не исчез. Он долгое время продолжал существовать как регулятор половых, а тем самым и индивидуально-брачных отношений. Человеку по-прежнему предписывалось искать полового партнера (а тем самым и супругу или супруга) в пределах одной определенной группы. Ограничение круга возможных брачных партнеров рамками одного лишь рода стало на определенном этапе препятствием на пути развития.

В результате у части народов дуально-родовой брак превратился в дуально-фратриальный. С возникновением этой формы группового брака человек получил возможность искать полового, а тем самым и брачного партнера не в одном единственном роде, а в целой совокупности родов, составлявших фратрию, противостоящую той, к которой он сам принадлежал. Дуально-родовой и дуально-фратриальный групповой брак с поколенным ограничением известен этнографам под названием обязательного (предписанного) билатерального кросс-кузенного брака.

У другой части народов расширение круга возможных брачных партнеров пошло по линии заключения брачных союзов данного рода с несколькими другими родами. Такого рода союзы были односторонними. Наличие у мужчин одного из родов, вступившего в такой союз, права на брак с женщинами другого рода, не только не предполагало, а наоборот, исключало аналогичное право у мужчин второго рода. Иначе говоря, из любых двух родов, связанных узами подобного группового брака, один выступал по отношению к другому как своеобразный коллективный "муж", а второй по отношению к первому как своеобразная коллективная "жена".

Но вполне понятно, что будучи образованием, состоявшим из представителей обоих полов, ни один род не мог быть только "женой" или только "мужем". Поэтому каждый род с неизбежностью должен был состоять, по меньшей мере, в двух брачных союзах: во-первых, с родом, по отношению к которому выступал в качестве "мужа", во-вторых, с родом, по отношению к которому он выступал в роли "жены". Такого рода односторонний межродовой брак с поколенным ограничением хорошо известен этнографам, которые описали его под названием обязательного (предписанного) матрилатерального кросс-кузенного брака. Такого рода отношения нашли свое отражение в соответствующих системах группового родства.

Не следует думать, что при такой системе каждый род был связан только с двумя другими родами. Все данные свидетельствуют о том, что каждый род имел несколько "мужей" и несколько "жен". Если дуально-родовой брак представлял собой своеобразную межродовую “моногамию”, то описанный выше односторонний групповой брак - столь же своеобразную межродовую “полигинию” и “полиандрию” вместе взятые.

В дальнейшем развитии предписание вступать в брак лишь с членами определенных родов постепенно исчезает. От всей старой системы остается лишь запрет вступать в половую связь, а тем самым и в брак с членами своего рода. С переходом к классовому обществу исчезает и он. В результате индивидуальный брак становится единственной формой регулирования отношений между полами.

2.12. Протоэгалитарный брак и протоэгалитарная семья

Первоначальный индивидуальный брак с тем, чтобы отличить его от более поздних форм индивидуального брака, именуют иногда парным. Это название - не самое удачное, ибо наводит на мысль, что он всегда был союзом одного лишь мужчины с одной лишь женщиной. Таким он являлся чаще всего, но далеко не всегда. Как свидетельствуют данные этнографии, один мужчина мог состоять в точно таких союзах с несколькими женщинами одновременно, т. е. иметь несколько жен, а женщина - иметь нескольких мужей. Таким образом такого рода брак не исключал ни многоженство, ни многомужество. Но главное - данный термин не выражает сущности этой формы брака.

А она состояла в равенстве мужчины и женщины. Оба супруга в равной степени принимали участие в общественном производстве, оба трудились и имели равные права на получение доли общественного продукта. Так было и на той стадии развития первобытного общества, когда люди получали свою долю в соответствии в потребностями (фаза раннепервобытного общества), и в определенной степени на последующей. Поэтому они в равной степени выступали по отношению к детям как иждивители (кормильцы). Вклад каждого супруга в семью в качественном отношении был равен вкладу другого. В экономическом отношении они выступали как равные стороны. А экономическое равенство супругов влекло за собой их равенство и во многих других отношения. Конечно, это равенство было не абсолютным, но тем не менее оно было.

С тем, что этот брак был союзом равных, связана возможность его расторжения по желанию любого из супругов. У большинства народов первобытного общества развод не требовал особых формальностей. Люди, расторгнувшие брак, обычно быстро вступали в новый. Особенно легкой и частой была смена супругов в обществах, относившихся к тому варианту развития, при котором большую роль продолжала играть родья. В одном из таких обществ (атолл Ламотрек, Каролинские острова) каждый из мужчин в течение своей жизни вступал в брак в среднем 3,6 раза, а женщина - 3,2 раза. На 1963 г., когда проводилось исследование, один из мужчин Ламотрека состоял уже в десятом браке, а одна женщина - в восьмом.

Парный брак не предполагал, выражаясь словами Л.Г. Моргана, исключительность сожительства. Вступление в половые отношения с иными лицами, чем супруг или супруга, не считалось нарушением нормы и не порицалось обществом. Это вовсе не означает, что при таком виде брака каждый из супругов совершенно терпимо относился к внебрачным связям другого, хотя и это нередко имело место. Между супругами на почве ревности могли возникать конфликты, в которые нередко втягивались и их родственники. Но все это рассматривалось обществом как частное дело, касавшееся лишь непосредственно вовлеченных в него лиц.

Если уж попытаться найти для ранней формы индивидуального брака такое название, которое бы достаточно четко выражало ее особенности, то лучшего всего было бы назвать его протоэгалитарным браком Соответственно протоэгалитарной можно было бы назвать и связанную с ним семью.

2.13. Развитие дележно-коммуналистических отношений

На той стадии развития, на которой весь продукт был жизнеобеспечивающим, ни один способный к труду человек не мог от него уклониться. Противоположный образ действия с неизбежностью непосредственно ставил под угрозу само бытие коллектива. Существующие отношения побуждали человека не просто трудиться, но трудиться с максимальной отдачей. Ни один индивид не мог ограничиться добычей такого количества продуктов, которое было достаточно для его собственного прокормления. Ведь все, что он добыл, поступало в общую собственность коллектива и вместе со всей остальной добычей подлежало распределению между членами коллектива сообразно с их потребностями. В результате даже добыв много, человек мог получить мало, остаться полуголодным, если потерпели неудачу остальные члены коллектива.

В таких условиях человек с неизбежностью должен был стремиться добыть возможно больше продукта. Только таким способом он мог гарантировать себе прожиточный минимум. Все это было достаточным стимулом развития производства.

С появлением более или менее регулярного избыточного продукта существование людей стало значительно более гарантированным. Общество оказалось теперь в состоянии обеспечивать прожиточным минимумом всех своих взрослых членов даже в том случае, если не все они принимали участие в труде. Если теперь принять во внимание, что в условиях существования коммуналистических отношений человек имел право на долю общественного продукта исключительно лишь в силу принадлежности к кругу, между членами которого разбор или дележ были обязательными, то нетрудно понять, что все это создавало возможность для отдельных трудоспособных лиц жить, не трудясь.

Обязанность трудиться является одной из самых важных из числа тех, что возлагаются первобытным социоисторическим организмом на своих членов. Уклоняющиеся от труда всегда объекты презрения. “Имеются действия, - писал, например, британский этнограф Альфред Реджинальд Рэдклифф-Браун в своей монографии об аборигенах Андаманских островов, - которые хотя и не представляют собой оскорбления какого-либо определенного индивида, тем не менее рассматриваются как антисоциальные. Одним из них является леность. От каждого человека ожидают, что он внесет соответственный вклад в обеспечение себя и других пищей. Если человек увиливает от своих обязанностей, ему ничего не будет сказано, если он не является юношей, и другие по-прежнему будут давать ему пищу, но он обнаружит себя занимающим унизительное положение в лагере и полностью потеряет уважение товарищей." 5 Такого рода высказываний можно было бы привести много. Насмешек и презрения было, как правило, вполне достаточно, чтобы заставить человека трудиться.

Но общество не может ограничиться только этим. Оно объективно заинтересовано не просто в том, чтобы человек трудился, но чтобы он по-прежнему стремился добыть как можно больше продукта. В противном случае объем произведенного продукта мог упасть до уровня жизнеобеспечивающего. Но старых средств теперь было недостаточно. В новых условиях каждый человек, взятый в отдельности, мог рассчитывать получить достаточную долю продукта даже в том случае, если сам не прилагал слишком больших усилий.

Если полный социальный паразитизм в раннепервобытной общине вряд ли был возможен, то частичный - работа не с полной отдачей - имел место. Об этом свидетельствует приведенное выше высказывание А.Р. Рэдклиффа-Брауна, которое легко можно дополнить массой сходных.

В работе о батеках - одной из диалектных групп семангов Малакки - сообщается, что у них некоторые трудоспособные мужчины получали от общины больше, чем давали. И причина состояла не в том, что они не могли вносить большой вклад, а в том, что они трудились не в полную меру сил. На вопрос исследователя, почему человеку, чья леность очевидна, не предложат покинуть группу, следовал ответ: "ведь он же батек!"[6]

В этих условиях нужны были новые стимулы к труду. И они возникли. Объективная заинтересованность общества в том, чтобы каждый его член трудился с наибольшей отдачей, первоначально находила свое проявление в почете, которым стали окружать людей, вносивших больший, чем остальные, вклад в создание общественного продукта. Искусные и удачливые охотники пользовались уважением и раньше. Однако если раньше в центре внимания были их личные качества, то теперь прежде всего их вклад в совокупный общественный продукт. В соответствии с этим вырабатываются различные формы общественной оценки и общественного признания вклада данного охотника. Если добыча была велика, то она нередко торжественно демонстрировалась, причем охотнику воздавались почести. Иногда дело обходилось без демонстрации, но охотника восхваляли. У аборигенов Арнемленда удачливый охотник получал особый почетный титул. Почетное звание получала и женщина, прославившаяся собирательством пищи. Эти титулы давали значительный престиж, и люди всеми силами стремились их заполучить.

Одновременно с возвеличиванием охотников, вносивших существенный вклад в общий фонд, формировалось неуважительное отношение к тем, чей вклад был невелик. Деление охотников на удачливых и неудачливых и дифференцированное отношение к ним встречается у самых различных народов.

Зависимость общественной оценки охотника от величины его вклада в общественный фонд сделала необходимым более или менее точное установление размеров этого его вклада. Когда человек охотился в одиночку, это не составляло труда. Сложнее обстояло дело в случае коллективной охоты. Возникли различного рода правила, определяющие, кого именно из участников охоты считать главным или единственным добытчиком.

Большинство этнографов рассматривали эти правила как такие, которые определяют собственника добычи. Однако приводимые ими же самими данные находятся в противоречии с таким выводом. В части описанных случаев мясо не переходило даже в распоряжение добытчика, не говоря уже о подлинной собственности. Оно делилось между участниками охоты, причем нередко добытчику выделялась меньшая и худшая часть туши убитого животного. И во всех случаях без малейшего исключения добыча обязательно шла и другим членам общины.

Таким образом, сущность рассматриваемых правил заключалась вовсе не приведении доли, получаемой человеком, в соответствие с его вкладом в создание общественного продукта, а только в определении размеров этого вклада с целью его общественного признания.

Первоначально человека чтили только и просто как добытчика продукта. В дальнейшем он стал выступать и несколько в ином качестве.

Характерная особенность разделодележных отношений состояла в том, что человек получал свою долю не от какого-либо другого индивида, а от коллектива в целом. Как уже отмечалось, разделодележ был переходом продуктов труда из распоряжения коллектива в распоряжение отдельных его членов. Конечно, при этом сам акт разделодележа чаще всего осуществлялся тем или иным конкретным человеком, однако последний не был распорядителем продукта, не был давателем. Он выступал лишь в роли уполномоченного коллектива.

Иное дело дачедележ. Здесь имел место переход вещи из распоряжения отдельного человека в распоряжение другого. Соответственно первый выступал в роли давателя, а второй - получателя. Делиться с другим человеком можно было не только полученным в результате разделодележа. Как мы уже видели, с самого начала некоторые продукты разделодележу не подлежали. Они поступали в распоряжение человека в результате трудодележа. В первую очередь это относится к растительной пище, а также различного рода вещам.

И в отношении продукта, который поступал непосредственно в распоряжении индивида, минуя распоряжение коллектива, общественного признания заслуживало не количество продукта, произведенного человеком вообще, а то, сколько его было отдано им другим людям. Человек пользовался общественным признанием не столько как производитель, сколько как даватель продукта. Чем больше он давал, тем большим уважением пользовался. Но чтобы больше давать, нужно было больше добыть. Так стремление добиться общественного признания побуждало человека к тому, чтобы больше производить. Рост уважения к людям, которые много давали, с неизбежностью сопровождался его падением по отношению к тем, кто мало давал, и особенно к тем, кто в основном лишь получал.

Подобного рода представления могли быть распространены на охотников лишь при условии перехода добычи непосредственно в распоряжение добытчиков. И это постепенно начинает происходить. Первоначально это коснулось только продукта одиночной охоты. Он стал объектом трудодележа, т. е. весь поступал в распоряжение охотника. В результате, если раньше он подлежал разделодележу, то теперь - дачедележу, точнее раздачедележу. Охотник, вернувшись с добычей, делился ею с другими членами коллектива, выступал в роли давателя, точнее даже раздавателя.