— Не понимаю, почему я должна все это терпеть!.. Почему судьба столь жестока, что не дала нам шанса встретиться раньше? Почему?
— С чего вы взяли, что я претендовал бы на вашу руку, если бы мы с вами были знакомы еще до вашего замужества?
— Но…
— Мои слова показались вам нелестными?
— Да уж, любезностью тут и не пахнет!
Он подошел ко мне совсем близко, взял меня за подбородок.
— Девочка моя, не спрашивайте у судьбы ничего. Она тоже не всесильна, и на вопросы ваши она тоже не сможет ответить.
— И это говорите вы? Вы, человек, который убедил меня в том, что свою судьбу мы создаем сами?! Ответьте мне…
Он пожал плечами.
— Что-то должно быть выше вас, лучше нас. Иначе мы натворим такого… Страшно подумать… Вы не согласны со мной?
Когда я вошла в свою спальню, грустная, растревоженная, было уже три часа утра. «Он, вероятно, уже отправился на станцию. Успеет ли? — подумала я. — Успеет, от моей дачи до рощинской всего десять минут ходьбы… Там переодеться, взять вещи и до станции еще минут десять — пятнадцать… Успеет. Ах, Вадим Александрович… Как же я жду вас обратно!.. И только Богу известно, как я уже скучаю по вас!..»
Николка приехал на дачу сразу же после выпуска. Он немного дулся на меня за то, что я не поехала посмотреть, как его производят в офицеры, но свежий воздух, безделье и новое варенье в конце концов смягчили его.
По старой памяти я предложила Николке сыграть в «Пыльное окно», но он на мгновение поджал губы и сказал, что нет такой необходимости, а потом весь вечер рассказывал, как они готовились к выпускному параду, как волновались, как не спали всю ночь.
— Да ты опять не слушаешь меня! — воскликнул Николка, сверкая глазами.
— Слушаю, мой хороший, — улыбнулась я, с досадой отмечая, что я слишком замечталась, и даже Николка заметил, как далеко сейчас мои мысли.
Он нервно начал грызть ноготь на мизинце.
— Фу, Николка, как некрасиво! — заметила я.
— Очень некрасиво, когда сестра совершенно не рада моему приезду!.. — обиженно заявил он. — А грызть ногти меня научили в корпусе, ничего не поделаешь. Мы все между переменами блюд в столовой зале ногти грызем. Наши воспитатели говорят, что им не по себе от такого зрелища — толпа одинаковых юнкеров, с голодным ожесточением грызущих ногти.
Я подернула плечами от брезгливости.
— А ты что думала? — совершенно грубо сказал Николка. — Ты, наверно, думала, что из нас кисейных барышень воспитают?
— Нет! Нет! — поспешила я заверить брата.
— И вообще, — совершенно без перехода сказал Николка, — где Александр Михайлович? Вот уж кому не помешало бы отдохнуть, так это ему! А он все где-то пропадает.
— Александр Михайлович очень занят. Впрочем, как обычно, — ответила я. — Почему ты о нем спросил?
Николка отвел глаза.
— Хотел поговорить, не более того.
— Поговорить? — протянула я. — Ну, если тебе так срочно надо поговорить с Александром Михайловичем, то он приедет завтра или через два дня, я не знаю точно. И о чем будет разговор? — спросила я.
Но Николка так и не ответил мне вразумительно, о чем он желает поговорить с моим мужем.
— Почему у тебя появились какие-то тайны от меня? — полушутя-полусерьезно спросила я, пряча свое недовольство.
Александр Михайлович стоял у рояля, неспешно что-то наигрывал одной рукой. Николка стоял за его спиной, около окна. Я хотела войти, но в это время Николка повернулся к Александру Михайловичу и резко сказал:
— Простите меня!