— Вы имеете в виду людей из Скотленд-Ярда? — оживленно спросила мисс Силвер.
— Так точно. Вероятно, их появление означает, что речь идет об убийстве, — ответил Энтони и с саркастическим смешком продолжал: — Главный констебль, старик Маршфилд, — давний друг нашего семейства. Думаю, что он боится обжечься и потому хочет как можно скорее свалить это дело на чужие плечи. Честно говоря, он размазня, от него мало проку. По-моему, ему ни разу за всю его карьеру не приходилось сталкиваться с настоящим преступлением. Сейчас он испуган до смерти и его единственное желание — отмежеваться от нас как можно быстрее. Отсюда — появление на сцене старшего инспектора Лэма и сержанта Эбботта.
— Оба в высшей степени проницательные люди и отличные полицейские, — ответствовала мисс Силвер.
Глава 19
Старший инспектор Лэм солидно расположился в тяжелом дубовом кресле за письменным столом Джимми Леттера и выглядел в нем куда более внушительно, чем сам Джимми.
Перед ним на столе лежала кипа бумаг. Свою шляпу с узкими полями он оставил в холле. Облаченный в строгий черный костюм, он держался прямо, был крепко скроен и нацежен, как дубовое кресло, на котором восседал. Жесткие черные волосы чуть отступили назад и оставили открытыми виски, отчего его квадратное лицо казалось еще более значительным, чем, скажем, лет двадцать назад. Круглые карие глазки, которые Фрэнк Эбботт весьма непочтительно сравнивал с изюминками в сладких булочках-жаворонках, были устремлены на молодого человека в светло-сером летнем костюме, который, небрежно откинувшись на спинку стула, сидел за столом напротив инспектора. Вряд ли можно было представить себе более несхожих между собой людей, чем эти двое: Лэм — полицейский старого образца, опытный служака, справедливый, честный, умный, и Фрэнк Эбботт. Последний окончил спецшколу и полицейский колледж, был гораздо образованнее. Однако, несмотря на отсутствие внешней почтительности по отношению к шефу, Фрэнк был преданным почитателем Лэма и служил ему не на страх, а на совесть. Хотя, глядя на Эбботта, с трудом верилось, что такой, как он, способен перед кем-то благоговеть и кому-то подчиняться, — утонченный молодой человек с белесыми волосами, с отсутствующим, мечтательным взглядом светло-голубых глаз, одетый, как заправский щеголь. Воротничок, галстук — последний писк моды, хорошей формы, ухоженные руки; стройные, элегантные ноги в элегантных туфлях мягкой кожи…
Старший инспектор хлопнул ладонью по столу.
— Ну, Фрэнк, что вы на сей счет думаете?
— Ваше слово первое, сэр.
Стол снова сотрясся от удара.
— Я задал вопрос! Ваше дело — отвечать!
— Прежде хотелось бы услышать ваше мнение, сэр, — не моргнув глазом, отозвался Фрэнк.
Старший инспектор побагровел. Что за непослушный ж этот Фрэнк! Не раз ему, Лэму, хотелось его хорошенько проучить и случалось, свое желание он приводил в исполнение. Как раз сейчас это было бы весьма кстати. Инспектор Лэм терпеть не мог самодовольных юнцов. Фрэнк — парень что надо, но и его следует время от времени осаживать для его же, Фрэнковой пользы, потому как уж больно много о себе воображает. А сейчас бьет Лэма его же собственным оружием! Позволяет себе вольничать, но так, что не подкопаешься — нельзя же выговаривать ему за излишнюю почтительность!
Все это Лэм думал про себя, а вслух лишь громче обычного произнес:
— Пожалуй, сейчас еще слишком рано для выводов Можно сказать одно: местные власти не стали бы нас привлекать, если бы не считали, что налицо убийство.
— Полностью согласен с вами, сэр, — с прохладцей отозвался Фрэнк, наклонив голову.
— Главный констебль явно не желает впутываться в это дело. Не думаю, что его мнение вообще чего-то стоит, — ему давно пора на пенсию. Зато здешний инспектор — как его там, Смэрдон, — тот, похоже, парень шустрый и его мнение однозначно. И доктор Хэтэвей думает то же самое. Насчет этих самоубийц со снотворным доктор абсолютно прав: они действительно все до одного проделывают свой смертельный номер, обычно укладываясь в постель. Это естественно. Вероятно, это та самая штука, которую в науке называют ассоциативным мышлением: ложишься в постель — значит, засыпаешь. Особенно часто это совершают женщины. Единственное исключение составляют те, которые вообще пытаются как бы исчезнуть с лица земли. Такие перед этим забираются в лес или еще в какое-нибудь укромное место и воображают, что их никогда не найдут. Теперь возьмем миссис Леттер: неглупая светская дама, да к тому же красотка. У них с мужем вышла ссора. Он застает ее посреди ночи в комнате своего двоюродного братца. Согласно показаниям миссис Марш, леди вешалась ему на шею, а он ее не захотел. Тут входит муж, говорит, что все слышал, и выгоняет нашу леди вон. Что и говорить, для женщины это такая пощечина, что хуже не придумаешь. После такого она могла бы решиться на самоубийство.
Фрэнк Эбботт кивнул, но промолчал, и Лэм продолжал:
— Я сказал — «могла бы», но не думаю, что она сделала бы это подобным образом. Такая женщина, какой я себе ее рисую, захотела бы обставить свою смерть более эффектно — приоделась бы, к примеру. Самоубийцы к этому склонны. Знаете, как они обычно-то говорят про себя: «Вы еще пожалеете, когда меня не станет!» Особенно женщины, которые кончают с собой из-за несчастной любви. Они падки на драматические эффекты, хотят, чтобы их смерть вызвала как можно больше шумихи, а объекту любви хватило бы из-за этого забот до конца дней. Как мне представляется, миссис Леттер, судя по всему, была не из тех, кто хотел бы уйти незаметно и не причинять окружающим излишних переживаний. Женщина, которая умудрилась восстановить против себя буквально всех, вряд ли стала бы щадить чьи-либо чувства. Такие стремятся наделать как можно больше шума. Она должна была бы размалевать себя, красиво причесаться, надеть самую что ни на есть соблазнительную ночную сорочку, да еще и оставить предсмертное послание, чтобы сильнее наказать предмет своей несчастной страсти.
Безразличное выражение исчезло с лица Фрэнка.
— Вот именно. Думаю, вы совершенно правы, — живо отозвался он.
— Конечно я прав! — воскликнул Лэм, приходя в хорошее расположение духа. — Но если это не самоубийство, то остается только что? Убийство. А коли это убийство, то, значит, совершил его кто-то из домашних, то есть один из семьи. Мистера Энтони Леттера можно исключить, он, к счастью для него, был в Лондоне. Явного мотива у него тоже нет — не травить же даму из-за того, что она в тебя влюбилась! Остается муженек — мистер Джимми Леттер. Дальше — две сводные сестрички, которые на самом-то деле никакая не родня… Они дочери мачехи мистера Леттера. Вот-вот. Значит, они, некая мисс Мерсер да еще слуги: старая кухарка, которая здесь с незапамятных времен, кухонная прислуга семнадцати лет от роду и миссис Глэдис Марш. — Последнее имя старший инспектор произнес вторично и с явным неодобрением, после чего заметил: — Ее мужу, каков бы он ни был, можно только посочувствовать. Испорченная до мозга костей — вот что я о ней думаю! Представляете, она имела наглость строить мне глазки!
— Невероятно, сэр! — откликнулся сержант Эбботт.
Глазки-изюминки с подозрением уставились на Фрэнка, но в лице не дрогнул ни один мускул.
— Что вы хотите сказать этим «невероятно»? Вы же при этом были?
— Я сказал «невероятно», потому что никогда бы не поверил, если бы не видел собственными глазами, — прозвучал почтительный ответ.
Лэм недоверчиво хмыкнул.
— Какая бы она ни была, ее мы тоже можем исключить. Опять же: не вижу мотива. Забалованная хозяйкой девчонка, и если была бы каким-то боком замешана, то пожелала бы остаться в тени, а не вылезала бы. Сдается мне, что мы бы так и не услыхали ничего про приступы миссис Леттер и про ее уверенность, будто ее хотят отравить, кабы миссис Глэдис Марш не изволила проговориться во время истерики. Навряд ли кто-то из семейства бросился бы к нам делиться этой информацией. Они будут стоять друг за дружку горой. Это естественно, на то они и семья. Старушенция кухарка служит здесь более пятидесяти лет. Такие, как она, еще ревностнее оберегают честь семьи, чем сами ее члены.
— Быть большим роялистом, чем сам король, — пробормотал Фрэнк Эбботт по-французски и поспешно добавил: — Вы абсолютно правы, сэр.
Лэм метнул в него гневный взгляд.