Она приказала ему сесть за стол и выпить с ней вина. Он робко подчинялся ее приказаниям. Слегка охмелев, он не противился ее новому объятью и бесчисленным поцелуям. Опомнившись, он вскочил со скамьи, низко поклонился.
- Прости, пани!.. Отпусти меня, ради бога!
Ее лицо стало сердитым. Она топнула ногой.
- Садись! - крикнула она с таким грозным видом, что Игнатий сразу опустился на скамью. - Я головой отвечаю перед королем за тебя!
Вдруг с хохотом она стиснула его в своих объятьях:
- Пей вино! Пей! Ты мой холоп, раб!
Она поднесла ему большую серебряную чашу с вином, такую же первая выпила и сама.
- Я люблю русских! Хорошие они... и ты хороший! - хмельным смеющимся голосом сказала она. - Храбрые! Я люблю смелых.
В голове Игнатия все смешалось: "Анна", "Курбский", "Агриппина", "царь Иван"... Все закружилось хороводом.
- Игнатий... Игнатий... ты - мой раб... и я твоя... раба!.. совершенно охмелев от беспрерывных чаш с вином, шептала ему в ухо пани София.
IV
Тончайшими зелеными нитями проник лунный свет в опочивальню царицы Марии. Пахнет греческими благовониями и разомлевшими в тепле за день цветами.
Перед образами слабый огонек лампады.
Царица Мария лежит в постели, под одеялом.
Около нее в кресле сидит царь. В полумраке выделяется его расшитый золотом кафтан. Перед приходом в опочивальню царицы царь принимал в Столовой избе молдавского посла. В беседе с ним царь Иван узнал, что в Молдавии ходит слух, будто вместо Стефана Батория поляки и литовцы думают призвать на престол к себе его, царя Ивана. Та же весть дошла и до крымского хана. Он перетрусил и прислал в Молдовию письмо, в котором говорилось: "Советую полякам отнюдь не выбирать московского царя или одного из его сыновей. Он старый их неприятель. Для Польши гораздо выгоднее дружба моя и султана, их старых приятелей. Пусть они выберут кого-нибудь другого, - и я буду их другом еще больше, чем прежде".
Царь, смеясь, рассказал об этом царице:
- Дело то прошлое, но, видишь, царица, как все испугались нашего соединения с Польшей и Литвой?.. Даже и теперь им все мерещится московский государь на польском престоле. Король свейский, французский, римский папа, немецкий император и турки - все боятся нашего соединения с Польшей. Зато ныне я более, чем прежде, буду помогать господарю Молдавскому в досаду туркам.
Царица молча слушала царя.
- Что ж ты молчишь? - спросил царь.
Царица продолжала молчать.
- Недужится тебе?
- Аль ты, государь, уж и запамятовал? Дите я жду, - тихо, грустным голосом ответила она.
- Нет, государыня, не запамятовал я... А с божьей милостью сына жду. Правда, стар я становлюсь, но отцовское сердце не угасло во мне.
Опять наступило молчанье.
Вдруг царица приподнялась на ложе и спросила:
- Государь, правда ли, что ты сватов за море посылаешь?
Царь недовольно поморщился. Лицо его, освещенное лунным светом, казалось царице бледным, каким-то чужим, холодным.
- Кто посмел тебе об этом сказать? - строго спросил царь.
- Брат мой, Афанасий...
- На дыбу его, болтуна!.. - недовольно проворчал Иван Васильевич.