Целую вселенную.
Данло, все еще стоя на одном колене и задыхаясь от ужаса перед тем, что ему вспомнилось, наконец заставил себя подняться. Поглядев на колеблемую ветром траву и небо над лугом, он снова отметил, что белые пушистые облака, плывущие над ним, как мечты, имеют чересчур правильную форму.
— Нет. — Он произнес это короткое слово с идущей глубоко изнутри уверенностью. — Нет.
— Знаешь, ведь только так и можно спасти их всех, — сказал ему Джонатан. — Перенести их сюда из той вселенной.
— Перенести — значит убить? И людей, и звезды, и все, что там есть?
— Но ведь все, что там есть, и так обречено, папа. Все, что живет, страдает, а потом умирает.
— Да, это так, но…
— Жизнь — это болезнь, которую нельзя вылечить. Ее можно только прекратить.
— Нет. Это не может быть правдой.
— Порок, папа, — он заложен в самой основе вселенной.
— Значит, единственный способ спасти вселенную — это уничтожить ее? — спросил Данло, грустно глядя на сына.
— Это тяжело, но ведь ты сам говорил мне, что сострадание — самая трудная вещь в мире.
— По-твоему, сострадать людям значит убивать их?
— Но ведь они не умрут по-настоящему, правда? Если перенести их в эту вселенную, они будут жить вечно и без страданий — ведь только так их можно избавить от страха перед смертью, правда?
— Нет, — сказал Данло. — Нет.
— Всю вселенную можно избавить от порока и воссоздать ее здесь. Разве это плохо — хотеть спасти вселенную, папа?
Данло стало тяжело смотреть на Джонатана. Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох, и ему вспомнилось нечто важное, то, что он не должен был забывать.
— Джонатан, — сказал он тихо, глядя на мир вокруг себя, — даже если Вселенский Компьютер станет бесконечно большим и будет имитировать вселенную в совершенстве, это все равно останется имитацией.
Джонатан обхватил его за пояс и поднял на него свои синие глаза.
— А я, папа? Разве я не настоящий?
Данло осторожно расцепил его руки, положил ладонь ему на грудь, там, где сердце, и легонько отстранил его от себя.
— Нет, — сказал он, — ты не настоящий.
— И ты не хочешь переносить сюда маму и все остальное?
— Нет, не хочу.
— Пожалуйста, папа.
— Нет.
— Но почему? Я не понимаю.
Данло внезапным, но плавным движением руки указал на город, для жителей которого настал час молитвы, и на джунгли, где порхали попугаи с яркими перьями и блестящими круглыми глазками. Все эти куклы по-своему совершенны, как застывшие во льду алмазы. Но ни одна из этих неисчислимых частиц мира не умирает и не поглощается вновь паутиной созидания, чья сложность постоянно возрастает, — поэтому здесь не может быть подлинной эволюции. Вся эта вселенная словно заключена в один огромный кристалл — беспорочная, но лишенная истинного сознания.
— Пожалуйста, папа, скажи: почему ты не хочешь?
И тогда Данло, со слезами на глазах повернувшись к Джонатану, ответил: