Война в небесах: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Умереть умереть умереть…

Он снова падал в ту холодную черную бездну, которая таится в душе каждого человека. Сила более могучая и более древняя, чем сила тяжести, действовала на каждый атом его существа; чернота клубилась в сердце, в животе и в мозгу, вызывая тошноту, и слепила его вспышками темных огней, и засасывала, и влекла вниз. Он знал, что может приказать себе умереть, — надо только найти способ. У жизни свои тайны, у смерти — свои. Представители йогической ветви цефиков в своем стремлении к полному контролю над телом и духом разработали технику остановки дыхания и сердца. Данло сам однажды, почти ребенком, прибег к алалойскому искусству лотсары, когда человек сжигает жировые запасы своего организма, не давая себе замерзнуть. В Небесном Зале на Таннахилле он погрузился в глубину самого себя, найдя источник своей воли и раскрыв тайну своего “Я”. Он совершил погружение в пустоту, где чистое сознание струится из мрака потоком мерцающего света, чтобы потом рождать мысли в его мозгу. Да, он почти отыскал тогда это благословенное место — и почти умер. Теперь, как легкий корабль, идущий сквозь светящиеся слои мультиплекса к центру вселенной, он должен наконец дойти до конца.

Яркий белый свет мерцает пылает становится всем что есть я Данло сын Хайдара и Чандры сын Катарины и Мэллори Рингесса мой отец и я плаваем в темном бессолнечном море жгучей соли и струится кровь моей матери моя жизнь я сам связаны сердце к сердцу без слов без шепота в любви всегда в любви что превыше любви…

Он вспомнил себя. Пока Хануман переговаривался с Кришманом Кадиром и другими пилотами и в небесах бушевала война, Данло вспомнил много прекрасных и ужасных мгновений своей жизни. Не странно ли, что он, падая в себя навстречу гибели, одновременно погружался в память? Еще более странным казалось то, что конец его пути был в то же время и началом. Он, как и в ту ночь в доме Бардо, когда впервые попробовал благословенную каллу, вновь оказался в материнском чреве перед самым своим рождением. Он снова чувствовал во рту соленый вкус плодных вод и ощущал биение сердца матери сквозь теплые, мягкие, обнимающие его ткани ее живота, и любовь волна за волной снова накатывала на него при каждом вздохе матери, когда ее диафрагма опускалась на него сверху, как ласковая рука. Женщины его племени рассказывали, что он родился смеясь. Ну что ж, пора наконец перестать смеяться. Лежа на ковре поверх холодного каменного пола, Данло вспоминал и ожидал момента своего рождения, ища одновременно путь к смерти.

Нет, это слишком тяжело. Нет, нет, нет, нет…

Он ушел глубоко в память — не только о себе, но и о вещах за пределами себя. В крутящемся колесе творения, на глубочайшем его уровне, нет различия между “внутри” и “вне” — есть только сверкающая паутина памяти, соединяющая между собой все сущее. Он начинал видеть, как вселенная записывает все, что в ней случается, и хранит это, и помнит себя. Если материя есть всего лишь память, застывшая во времени сверкающими каплями света, как утверждают мнемоники, то память — это материя, движущаяся во времени, постоянно меняющая форму, как волны моря, постоянно испытывающая что-то новое, и развивающаяся, и несущая все происходящее в каждом своем атоме.

Данло начинал понимать, как можно увидеть то, что отделено от тебя пространством и временем, — понимать то, что случилось с ним когда-то в библиотеке, и свою способность прозревать будущее, и то чудесное видение, что посетило его, когда он лежал в своей камере, оправляясь от пыток.

Все и всегда случается только на гребне момента “теперь”, где будущее переходит в прошлое. И атомы материи, где. бы они ни обитали — в мозгу или в корпусе легкого корабля, — хранят эту волну в себе. Материя и эти сверкающие волны памяти суть одно и то же, и память обо всем содержится во всем.

Солнечный свет отражается от алмаза и черного налла — прочного, как доспехи Бардо, прикрывающие его сердце. Легкие корабли и тысячи тяжелых выходят из мультиплекса в черноту космоса между звезд…

Данло, закрывая глаза и пытаясь перестать дышать, снова видел битву, происходящую далеко от него. Центром насилия, кипящего в пространстве-времени, служила ближняя звезда Лидия Люс. Бардо собрал вокруг этого яркого голубого гиганта двести сорок легких кораблей и двадцать пять тысяч тяжелых. После побоища при Маре он разделил свой флот на двадцать пять боевых отрядов, а каждый отряд, куда входило около тысячи кораблей, — на десять групп; один пилот легкого корабля кoмандовал сотней других пилотов своей группы.

Этому сонму из черного налла и алмазного волокна противостояло тридцать четыре тысячи кораблей рингистов. Сальмалин Благоразумный на “Альфе-Омеге” наконец-то навязал Бардо бой в непосредственной близости от Звезды Невернеса. Основательный и не блещущий воображением лорд Сальмалин, вероятно, надеялся, что Бардо, как это сделал Зондерваль при Маре, сгруппирует свои корабли и попытается решить исход боя в нескольких световых секундах от короны Лидии Люс. Но Бардо не собирался посылать свои корабли и своих пилотов на почти верную гибель. Став командующим, он разработал для этой решающей битвы радикально новую, гибкую стратегию, намереваясь атаковать Сальмалина через широкий сгусток ярких звезд. Трем отрядам — Первому, Второму и Двенадцатому — он отдал приказ немедленно выйти к Звезде Невернеса, захватить обширное сгущение близ нее и создать угрозу для Вселенского Компьютера. Командовал этой дерзкой операцией Кристобль Смелый на “Алмазном лотосе”, а сам Бардо с другими отрядами должен был отвлечь рингистов на себя. В конечном счете Бардо надеялся взять противника в кольцо и уничтожить — возможно, на самом краю сгущения Звезды Невернеса. Это была отчаянная надежда, и лишь немногие его капитаны вместе с Еленой Чарбо верили, что эта стратегия имеет хоть какой-то шанс на успех.

Тысяча алмазных игл сверкает открывая окна пронзая черный космос черные тяжелые корабли падают в тяжелую яркость звезд и кислород водород ткани мозга превращаются в яркий белый свет…

Данло наблюдал за битвой, идущей в его внутреннем пространстве. Всего за несколько тысяч секунд корабли обоих флотов распределились между Лидией Люс, Нинсаном, Двойным Аудом и другими звездами вокруг солнца Невернеса. Ему трудно было уследить за их сверкающими стычками: двадцать пять отрядов Содружества и сотни рингистских звеньев вели бои на участке космоса, занимающем много световых лет и охватывающем более десяти тысяч звезд. Лишь немногие из этих звезд — те, что обладали достаточно плотным пространством, — могли играть какую-то роль в маневрах обоих флотов, однако массовое истребление одних людей другими, состоявшееся 47-го числа глубокой зимы 2959 года, получило впоследствии название Битвы Десяти Тысяч Солнц.

Струятся фотоны вращаются атомы плавятся испаряются переходят в яркий белый свет…

Много прекрасных пилотов погибли в этой жестокой битве, и очень многих из них Данло знал и любил. Он в отчаянии стиснул зубы, когда Ивар Рей на “Божьем пламени”, сражаясь с Нитарой Таль, погиб от случайного водородного взрыва; он видел, как сотни тяжелых кораблей и слишком много легких сгорают, падая в середину Лидии Люс, Катабеллина и самой Звезды Невернеса. Так расстались с жизнью Николо ли Сунг, и Маттет Джонс, и прославленная Вероника Меньшик на “Августовской луне”, и Ибрагим Финн. Данло видел, как Вероника, женщина со стальным взором, отбивалась от трех легких кораблей среди вспышек открываемых и закрываемых окон и как один из противников направил ее по насильственному маршруту в пылающее сердце Звезды Невернеса. Он видел, как испарялись углеродные атомы ее корабля и как водородные атомы ее мозга, взрываясь, переходили в свет. Смотреть дальше у него не было сил. Он не хотел больше видеть, как гибнут пилоты, не хотел присутствовать при неизбежном, как казалось ему, поражении Содружества. Только один пилот, по его мнению, действительно заслуживал смерти в этот день — он сам.

Я ушел недостаточно глубоко. Я еще не вспомнил себя.

И он вернулся от памяти о настоящем к памяти о прошлом. Он ушел в нее глубоко и вновь очутился в темном, теплом материнском чреве. Соленая вода омывала его и пульсировала в нем при каждом сокращении его маленького сердца.

Он чувствовал, что тайна, разгадку которой он ищет, заключена в самом начале его жизни, как алмаз, зарытый в песок на дне океана. Все сознание Данло сосредоточилось на этих моментах, предшествующих его рождению.

Страх горячей дрожью ожег его живот, и он понял, что еще не готов родиться. И что это мирное время перед тем, как его насильно извлекут из чрева матери на режущий глаза свет, — не настоящее его начало. Он начался много дней назад, в сверкающих потоках плазмы, в экстатическом сцеплении половых клеток своих отца и матери. И намного, намного раньше. Ведь если он наконец стал собой, воплотившись в этом нерожденном младенце, который грезит, свернувшись клубком в темноте, и ждет, когда ему откроется свет, то он не в меньшей мере был собой и за день до этого. И за два дня, и за десять, и за двадцать.

На всех этапах своей жизни, от зародыша до комка взрывчато делящихся клеток, он всегда был собой — ибо кем же еще он мог быть? Как алмаз-синезведник всегда остается алмазом, твердым и сверкающим, независимо от количества граней, так сияет и его изначальное “Я”, какую бы форму он ни принял и откуда бы ни взялся. Когда он был зиготой, его “Я” уже заключалось в этой единственной оплодотворенной клетке. И в тех двух клетках, из которых образовалась зигота, в благословенных клетках спермы и яйца; можно сказать, что его “Я” существовало в его отце и матери и во всех отцах и матерях, создавших их.

Если бы он отважился заглянуть достаточно глубоко и совершить обратное путешествие к своему истинному началу, он увидел бы себя в песке и соленых водах мира, породившего всех отцов его отца и матерей его матери. Как родился он, окровавленный и смеющийся, из растерзанного тела своей матери, так родился и мир из пыли, крутящейся среди звезд.

Если бы он ушел далеко-далеко в прошлое и в себя самого, его начало совпало бы с началом самой вселенной. Все его бытие происходило во вселенной и нигде больше. Все его “Я” заключалось в этом великом “Я”, в котором он жил, и двигался, и мечтал о смерти.

Я должен двигаться, подумал он. Вот она, великая тайна: движение.

Все это время он почти не сознавал присутствия Ханумана, который совещался с Эде и подключался к Вселенскому Компьютеру, стараясь убить как можно больше пилотов Содружества. Но раз или два в поле внутреннего зрения Данло, как ракетный огонь в ночную тьму, врывались образы сжигаемых лазерным огнем пилотов. Он видел, как сползает с костей их кровавая плоть и как их корабли, потеряв управление, уходят в черные недра мультиплекса. Видел беспомощно вертящиеся в космосе тяжелые корабли и окна, открывающиеся в огненный ад голубых звезд-гигантов, — и ему хотелось кричать от ужаса всего этого. Но в конце концов он сумел закрыть себя от того страшного, что происходило в нем и вне его, и сосредоточился на стоящей перед ним задаче.

Но как совершить такие движения, чтобы все затихло и я не двигался больше?

Каковы законы движения его сердца? Почему движется его живот, раз за разом накачивая в него холодный воздух?

Сначала, в детской наивности (или в черном отчаянии), он думал, что просто заставит свое сердце остановиться. Что просто вообразит себе, как эта бугристая красная мышца размером с его кулак вздрагивает и умирает — и никогда уже не ощутит прилива крови, наполняющей грудь. Теперь, вглядываясь во влажные неосвещенные коридоры внутри себя, он видел, что его сердцем управляют не приказы мозга — во всяком случае, не только они.

Размеренное биение порождается какими-то центрами внутри самого сердца. Есть особая группа мышечных клеток близ соединения правого предсердия с большим кровеносным сосудом — они-то и задают сердцу его ритм. Каждый момент времени эти клетки срабатывают и посылают электрические импульсы другим клеткам. Биохимический ток плавными, ритмичными волнами бежит по мышцам обоих предсердий и желудочков, побуждая сердце пульсировать жизнью..

Мозг связывается с сердцем и влияет на него через блуждающий нерв, но даже если этот волокнистый жгут перерезать, сердце биться не перестанет. И если Данло хочет умереть, ему нужна помощь не одной только мысли, но и более глубокого органического сознания. Ему придется пройти все темные, кровавые слои себя самого, чтобы добраться до струящегося сознания своих клеток.

Я — не я. Я соль, и железо, и атомы углерода, крутящиеся в моем гемоглобине. Я — это нейтроны, протоны, лептоны, кварки, стринги и ноумены, и так далее, и так далее, вплоть до уровня чистого сознания.