Лев Троцкий. Враг №1. 1929-1940: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Троцкий: Я говорю — каста[814].

Немалое внимание уделялось причинам, по которым подсудимые на «открытых» московских процессах публично признавались в чудовищных преступлениях, которые они не совершали. По этому вопросу Троцкий, в отличие от мнения, которое он высказывал журналистам ранее (например, Кингсли Мартину), — о надежде на сохранение жизни, теперь выдвигал на первый план этические соображения: верность коммунистическим идеалам, боязнь нанести ущерб высшим государственным интересам СССР. Троцкий, видимо, все еще недооценивал уровень пыток и мучений, которым подвергались арестованные, стремившиеся не только и даже не столько сохранить жизнь себе, сколько спасти членов семьи и близких.

На одиннадцатом заседании подкомиссии — 16 апреля — произошел скандал. Один из ее членов, Карлтон Билс, спросил, верно ли, что Троцкий, будучи народным комиссаром, послал в Мексику в 1919 или 1920 г. своего эмиссара «мистера Бородина» для организации в Мексике восстания и что Бородин основал здесь коммунистическую партию.

Троцкий отвечал очень осторожно. На вопрос, знает ли он Бородина, Троцкий ответил, что лично с ним не был знаком, но знал о нем как о «политической личности». Билс стал настаивать, что Бородин являлся личным представителем Троцкого. Троцкий возразил, что в это время шла Гражданская война, он был нарком-военмором и находился в своем поезде. «Я забыл всю мировую географию, кроме географии фронта», — сказал Троцкий. Его оппонент указал, что в большевистском руководстве уже в 1919–1920 гг. существовали противоречия между теми, кто настаивал на мировой революции, и теми, кто хотел развивать советскую экономику. Троцкий не слишком вежливо возразил, что Билс невежа. Тот сослался на мнение Бородина. «Оно опубликовано или нет?» — спросил Троцкий. Билс признался, что приведенный им факт не опубликован. «Я могу только посоветовать члену комиссии сказать своему информанту, что он лжец», — резко возразил Троцкий. «Спасибо, мистер Троцкий, — заключил Билс. — Лжец — мистер Бородин» — и напомнил, что именно Троцкий непосредственно возглавлял работу советского правительства по разжиганию мировой революции[815].

На этом заседание окончилось. На следующий день Билс ушел в отставку. «Мое дальнейшее участие в работе комиссии… не будет плодотворным»[816], — написал он в письме. По мнению заинтересованного очевидца событий Глоцера, в первые дни пребывания в Мехико он встречался с какими-то неизвестными людьми, и некоторые члены комиссии не исключали, что все происшедшее было не более как спектаклем, может быть даже не бескорыстным, к организации которого была причастна советская разведка[817]. Но по существу, однако, Билс оказался прав: в 1919 г. Бородин действительно был в Мексике и занимал должность первого советского консула. В Мексику он прибыл по линии Коминтерна и действительно организовывал в этой стране коммунистическую партию. Иначе, как подрывной, деятельность Бородина в Мексике назвать было невозможно. Ничего этого Троцкий, воевавший в те годы на фронтах Гражданской войны, просто не знал. Он искренне не помнил, что в 1919–1920 гг. делал Бородин и где именно он был.

Троцкий от этого скандала не пострадал: репортеры не обратили на него внимания. А для Билса склока с Троцким обернулась неожиданной потерей. Узнавший о произошедшем Истмен добился исключения Билса из состава редколлегии либерального журнала «Модерн мансли», поскольку Билс публичной ссорой в Мексике, по мнению Истмена, серьезно себя скомпрометировал[818].

Последнее заседание комиссии, продолжавшееся почти пять часов, полностью было посвящено заслушиванию заявления Троцкого с итоговым анализом московских процессов, их характера и целей. Джордж Новак, являвшийся в 1937 г. секретарем американского Комитета зашиты Троцкого, вспоминает: «Троцкий был подвергнут детальному допросу юристами и перекрестному допросу членами комиссии. Он не только доказал фальшь московских обвинений. Он должен был упоминать важнейшие события всей своей жизни, раскрыть свои убеждения, описать и разъяснить головокружительные изменения в Советском Союзе от Ленина до Сталина. Он должен был проанализировать проблемы фракционных дискуссий в российском и мировом коммунизме, охарактеризовать ведущие личности, участвовавшие в борьбе, и коснуться всех фаз ожесточенной конкуренции между Сталиным и им самим, которая и привела к [судебным] процессам»[819].

«Когда он закончил, — пишет Глоцер, — аудитория, исключительно разнообразная, разразилась аплодисментами, которые были, по моему убеждению, совершенно стихийными. Этот момент я никогда не забуду». По завершении слушаний произошла прощальная встреча, которая состоялась на «нейтральной территории» — в доме тещи одного из журналистов, аккредитованных на слушаниях, которая жила неподалеку от «Голубого дома», на авенида Амберес в Койоакане. Во время дружеского ужина Дьюи и Троцкий, отойдя в сторону, обменивались мнениями о том, что происходило в последние дни. Дьюи сказал Троцкому: «Если бы все коммунисты были похожи на Вас, я стал бы коммунистом». Троцкий ответил: «Если бы все либералы были похожи на Вас, я стал бы либералом»[820].

Тем не менее подкомиссии и Комиссии понадобилось полгода, чтобы прийти к единодушным выводам о невиновности Троцкого и Седова и сформулировать эти выводы в кратком заявлении, а затем и в подробном заключении. 21 сентября 1938 г. Комиссия опубликовала декларацию, в которой, в частности, говорилось: «На основе всех [имеющихся] доказательств мы находим, что Троцкий никогда не рекомендовал, не вступал в заговор и не пытался реставрировать капитализм в СССР. Наоборот, он всегда был бескомпромиссно против восстановления капитализма в Советском Союзе и его существования в других странах. Мы находим, что обвинитель [Вышинский] фантастически фальсифицировал роль Троцкого перед, во время и после Октябрьской революции. Поэтому мы считаем, что московские суды были сфабрикованными. Поэтому мы считаем Троцкого и Седова невиновными»[821].

В последующие месяцы Троцкий вел с Дьюи оживленную переписку. Отчасти она касалась работы Комиссии и ее материалов, но постепенно вышла за ее пределы. Дьюи рекомендовал Троцкому принять своего друга, редактора филадельфийского журнала «Каммон сенс» Селдена Родмана, который «скептически относился к московским процессам». От имени кафедры философии Колумбийского университета тот попросил Троцкого написать статью о роли интеллигенции в социальных сдвигах. Касаясь московского процесса в марте 1938 г., Дьюи «писал: «Уверен, что признаниям на последнем процессе поверят только сталинисты, которых ничего не может потрясти. Наблюдаются большие изменения в общественном мнении во всем мире… Не только благодаря нашим докладам, но, вероятно, в еще большей степени в результате хода репрессий в СССР»[822].

Параллельно с американской Комиссией работала и комиссия в Европе. Она заседала в Париже и в Праге в мае 1937 г. под председательством авторитетного юриста Модильяни и пришла к тем же выводам, что и Комиссия Дьюи[823]. Однако Троцкого ждало еще одно разочарование «в стиле Билса», причем оно оказалось более серьезным, чем перепалка по поводу местонахождения и деятельности Бородина, так как касалось самого Троцкого. Возникшая полемика относилась к Кронштадтскому восстанию 1921 г., где Троцкий, как всем хорошо было известно, руководил подавлением мятежа. Член Комиссии В. Томас обратился к Троцкому с письмом, в котором ставил ряд риторических вопросов, сводящихся к тому, что цель не может оправдывать средства. Томас оценил Кронштадтское восстание как выступление в защиту подлинных идеалов революции, а его подавление как глубочайшую ошибку большевистской власти, в частности самого Троцкого.

Троцкий ответил на вопросы Томаса[824], но уклонился от дискуссии о цели и средствах в революции, заявив, что сама постановка вопроса абстрактна и допускает различные толкования. Касательно Кронштадтского восстания он упрямо, догматично и схематично повторил все те вымыслы, которые были сформулированы коммунистическими политическими деятелями и советскими историками. Троцкий утверждал, что восстание явилось результатом заговора белогвардейцев, а сами кронштадтцы были «серой массой с большими претензиями», требовавшей привилегий. Их выступление, по словам Троцкого, носило контрреволюционный характер, они овладели оружием, хранящимся в крепости, и их можно было подавить только силой оружия.

Ответ Троцкого вызвал целую серию критических откликов. Против Троцкого выступили такие авторитеты, как В. Серж, А. Цилига, Б. Суварин, М. Истмен. Все они опубликовали в печати суждения и факты, свидетельствовавшие, что кронштадтцы стремились к возвращению революции в подлинно пролетарское советское русло, протестовали против жестокостей военного коммунизма и террора по отношению к гражданскому населению. Троцкий вынужден был отвечать, причем скатился на банальные советские фальсификации, то есть, попросту говоря, лгал. «Я лично не принимал ни малейшего участия ни в усмирении Кронштадтского восстания, ни в репрессиях после усмирения», но «я был членом правительства, считал необходимым усмирение восстания и, стало быть, несу за усмирение ответственность»[825], — писал Троцкий, хорошо помня, где именно стоял его бронепоезд во время Кронштадтского восстания. К несчастью Троцкого, о местонахождении его поезда помнил и знал не только он. Троцкому напомнили, что поезд его стоял под Петроградом, а сам Троцкий осуществлял непосредственное руководство подавлением восстания не только в качестве члена правительства, но как нарком по военным и морским делам. Увы, дискуссия по Кронштадтскому вопросу продемонстрировала всему миру лишь то, что в большевизме Троцкого не устраивал только Сталин.

Выводы заседавшей в Мексике Комиссии по расследованию выдвинутых против Троцкого обвинений имели своим результатом положительный сдвиг в вопросе, казавшемся безнадежным. В эмиграции Троцкий не оставлял попыток получить визу на въезд в США. Связано это было прежде всего с тем, что организация троцкистов в Соединенных Штатах была самой значительной в мире и он надеялся своим присутствием еще больше способствовать ее укреплению. Неожиданно для Троцкого, в ответ на просьбу члена Комиссии Столберга к министру труда в правительстве Ф. Рузвельта[826] Фрэнсиса Перкинса, последний ответил принципиальным согласием выдать Троцкому въездную визу, со стандартным для Троцкого ограничением — невмешательством во внутренние дела США и обязательством воздержаться от политической деятельности, не связанной с Советским Союзом. Эти условия были Троцким приняты. Одновременно Троцкий получил приглашение выступить с лекциями в университете штата Северная Каролина. После контрпроцесса на обложке одного из номеров известного и влиятельного в США журнала «Тайм» был помещен его портрет[827] и популярность Троцкого в Америке выросла.

Вопрос с визами, однако, решал в Соединенных Штатах не кабинет президента, а Государственный департамент, который, неоднократно отказывая Троцкому ранее, отказал и на этот раз.

Государственный секретарь Корделл Хэлл не удовлетворил ходатайство Перкинса и отказал в просьбе университета Северной Каролины. Отрицательное решение было мотивировано тем, что политические взгляды Троцкого не изменились с того времени, как ему впервые было отказано во въезде в 1933 г.[828] (То, что взгляды Троцкого не изменились не только с 1933 г., но и вообще, видно было по Кронштадтской дискуссии.) Конечно, можно было заподозрить американское правительство и в том, что, лишь недавно установив дипломатические отношения с Советским Союзом, главным образом в расчете иметь в его лице надежного союзника на случай открытого военного конфликта с Японией, оно не желало излишне раздражать Сталина[829]. Троцкий писал в одном из писем, что американская администрация находит нежелательным допускать его в свою страну и вообще «оказывать мне какие бы то ни было услуги»[830]. И в этом он был абсолютно прав. Американцам не за что было оказывать «услуги» Троцкому. Ничего хорошего Троцкий для США не сделал. Безрезультатно окончились и дальнейшие попытки Троцкого въехать в США, предпринятые в 1939 г. Положение не изменило и сотрудничество Троцкого с консульством США в Мексике. Работники консульства, в числе которых, видимо, был советский агент по кличке 19, завербованный Ахмеровым в 1937 г., посещали Троцкого и беседовали с ним, но, согласно отправленному в Вашингтон отчету, они не получили информации, заслуживающей внимания и представляющей ценность, в том числе и о положении дел в Мексике[831]. Интересно, не был ли агент НКВД 19 автором этого доклада и не являлось ли основной целью автора доклада предотвращение выдачи Троцкому въездной визы в США?

Глава 8. МЕСТЬ ТРОЦКОГО

 1. Книга о Сталине

Последние годы жизни Троцкого были в значительной степени заняты подготовкой крупной работы о советском диктаторе, которая ставила своей целью представить миру более или менее последовательную и объективную картину того, как мелкий провинциальный большевистский функционер, плохо знавший русский язык и не отличавшийся красноречием, смог стать тоталитарным диктатором в огромной стране и оказывать не только решающее воздействие на ее судьбы, но и существенно влиять на события во всем мире. К созданию сталинской биографии Троцкий шел на протяжении примерно пятнадцати лет, с того времени, как между ним и Сталиным развернулась ожесточенная борьба за лидерство в правившей партии, за потенциальное господство в стране, которую большевики избрали для своего грандиозного социального эксперимента. Уже в те годы лидер оппозиции стал собирать факты, накапливать документы, обдумывать события, связанные со Сталиным и способные помочь Троцкому ограничить влияние Сталина или даже отстранить его от власти.

В эмиграции Троцкий публиковал многочисленные статьи, посвященные СССР, в которых речь шла не только о характере Советского Союза как «дегенерирующего рабочего государства», но и о личности его диктатора, с которым на страницах «Бюллетеня оппозиции» и других изданий Троцкий вел бесконечную, одностороннюю и в этом смысле бессмысленную словесную дуэль по общим вопросам развития СССР, международного коммунизма, мировой революции, большевистской партии, конкретным экономическим, политическим, идеологическим проблемам. Правда, изначально Троцкий не планировал создание обширной биографии Сталина. В турецком изгнании он задумал написать обширную работу о Марксе и Энгельсе, стал собирать материал и делать наброски, несколько раз сообщал об этом своим адресатам, в частности сыну[832]. Вскоре, однако, этот план был оставлен, по всей видимости по той причине, что основоположники скончались очень давно, в совершенно другую эпоху, и их жизнеописание не могло получить столь актуального политического звучания, на которое первоначально рассчитывал автор. К тому же тема Маркса, которой Троцкий начал заниматься еще в алма-атинской ссылке, подогревалась остатками теплившихся тогда отношений с Институтом Маркса — Энгельса — Ленина, да еще и платежами, которые какое-то время шли Троцкому из Москвы как плата за переводческую работу. После высылки из СССР все это оборвалось.

Тогда Троцкий решил написать обширную биографию Ленина, к созданию которой несколько раз возвращался и достаточно далеко продвинулся. В декабре 1933 г. с американским издательством «Дабблдей, Доран и К°» был заключен договор на издание этой книги, и Троцкому был начислен гонорар в сумме 10 тысяч долларов[833] — большие по тому времени деньги. Переводить биографию Ленина на английский должен был Истмен, с нетерпением ожидавший получения рукописи. В декабре 1934 г. он писал Троцкому, что хотел бы видеть «Жизнь Ленина» в одном томе, даже если это будет очень объемистый том, ибо американские читатели предпочитают не покупать многотомных биографий[834].

Троцкий, обычно быстрый и плодовитый, с этой книгой почему-то не спешил. Осуществить свой план он так и не сумел. Он откладывал свои наброски, через некоторое время возвращался к ним, исправлял и писал новые фрагменты, но в более или менее завершенном виде написал только первые главы, посвященные раннему Ленину (80—90-е гг. XIX в.), хотя эти главы были закончены полностью. Уже после смерти Троцкого они действительно были опубликованы отдельной книгой под названием «Молодой Ленин» в переводе Истмена[835].

Самоуверенный, никогда не посылавший свои рукописи на отзыв специалистам, Троцкий на этот раз счел целесообразным, чтобы его сын передал написанные главы известному историку-эмигранту Николаевскому, который с ними внимательно ознакомился и сделал фактические замечания, перемежавшиеся подчас с полемикой по существу[836]. В какой-то мере соображения Николаевского в этих первых законченных главах ленинской биографии были учтены, что тоже для Троцкого было не типично — обычно он игнорировал замечания других людей. Причины такой удивительной медлительности в подготовке биографии Ленина состояли не только и даже не столько в необходимости возвращаться к текущим политическим делам. Троцкий умел удивительно гармонично сочетать политическую публицистику и переписку с занятиями историей, о чем свидетельствуют его многочисленные толстые книги, в частности «История русской революции».

Что-то всерьез мешало автору полностью отдаться воспроизведению биографии и образа величайшего современника революционной эпохи. Троцкого разъедали сложные и противоречивые чувства. С одной стороны, он хотел остаться чистым перед самим собой и осветить путь Ленина всесторонне (разумеется, в пределах марксистской догматики). С другой стороны, он понимал, что в этом случае далеко не все факты ленинской биографии можно будет вписать в собственную схему прямой политической преемственности: Ленин — Троцкий. Над «Историей русской революции» было работать значительно проще, ибо, во-первых, описываемый период был временем его наиболее тесного политического единения с Лениным, во-вторых, он мог избирать те сюжеты и повороты, которые в наибольшей степени соответствовали его интересам, и, наконец, 1917 год был началом его непродолжительного «звездного часа», и возвращение к нему в формате книги Троцкого привлекало в наибольшей степени.

Вписавший немало страниц в книгу культа Ленина Троцкий испытывал к нему весьма противоречивые чувства, включавшие не только уважение и почтительность, но и ревность, раздражение, зависть, понимание, что в огромной степени именно из-за Ленина, допустившего Сталина на должность генерального секретаря и не сумевшего вовремя столкнуть его с этой должности, власть в большевистской партии была узурпирована этим страшным человеком. Дооктябрьский период, полный обменов с Лениным злобными репликами, неоднократно с тех пор обмусоленными сталинской историографией; послеоктябрьский этап, включавший и сложнейшие брестские переговоры, и никем не понимаемую полемику с Лениным по профсоюзному вопросу в 1920–1921 гг., когда Ленину ценой тайных закулисных интриг удалось одолеть Троцкого большинством в один голос, не могли быть объяснены читателю без жесткой критики Ленина. А к ней Троцкий в 30-х гг. не был готов точно так же, как и в 20-х. Троцкий не из тех людей, кто выбрасывал из памяти полученные им обиды и оскорбления, не из тех, кто легко прощал, как бы давно они ни отстояли во времени и как бы ни изменились с тех пор обстоятельства. Гладкость изложения требовала принести в жертву либо героя книги — Ленина, либо ее автора — Троцкого. Троцкий не готов был пойти ни на первое, ни на второе.

Из всего этого вытекала необходимость в первых главах биографии преуменьшить значение Ленина как публициста; свести на нет его роль в разработке марксистской теории; высказать сомнения по поводу мировоззрения юного Ленина, например, указать, что в молодости он примыкал к народникам; отвергнуть понятие ленинизма как теоретического учения. Все эти полностью обоснованные соображения автора упирались в одно практическое обстоятельство: написанное вступало бы в конфликт с политической целесообразностью, играло бы против лозунга сплочения «большевиков-ленинцев» в борьбе со сталинизмом.

Троцкий, между прочим, дал оригинальную трактовку «известного» заявления юного Владимира по поводу казни брата Александра: «Мы пойдем другим путем». Ставя под сомнение сам факт произнесения Лениным этой фразы, Троцкий полагал, что если она действительно была произнесена, то выражала не программу действий (о какой, собственно, программе мог говорить 17-летний юноша!), а состояние отчаяния, страстного сожаления, что Александр пошел по такому опасному пути, что его в результате повесили. Именно этим, а не политическими соображениями было вызвано решение Ленина не вставать на путь индивидуального террора, а вести политическую борьбу с режимом при помощи массовых выступлений (где всех не перевешают). Настаивая на идеологической незрелости юного Ульянова, Троцкий таким образом пытался лишить Ленина ореола твердокаменного марксиста, с детства убежденного в верности марксистской теории. Как писал один из историков, трагедия Троцкого «состояла в том, что он был слишком крупным деятелем, чтобы подчинить себя Ленину или любой другой личности, или партии, или доктрине, и в то же время слишком маленьким деятелем, чтобы действовать без моральных оправданий, которые от него требовались ради верности вождю, партии или доктрине»[837]. Троцкий не готов был совершать беспринципные (с точки зрения коммунистических догм и установок) поступки, чтобы стать «великим Троцким». Но он не был согласен оставаться «маленьким Троцким» при «великом Ленине» и «великом Сталине».Что важнее, Троцкий не готов был осознать и принять, что настоящим учеником и преемником Ленина в политическом, идеологическом и моральном (точнее: аморальном) плане был не Троцкий, гордившийся своей начитанностью, прекрасным журналистским слогом, легкостью пера, изяществом и внешней аргументированностью своих устных выступлений, которые, разумеется, вполне сочетались с приверженностью большевизму, а Сталин — низколобый грузин со злобными глазами, с разъеденным оспой лицом, сухой рукой, ерошенными пальцами ноги, не умевший связно произнести несколько фраз по-русски, но в то же время обладавший немалыми знаниями и навыками, которые накапливались с каждым годом и которые превращали Сталина в талантливого шахматиста, весьма умело расставлявшего на доске фигуры и просчитывавшего партию на много ходов вперед, готового при этом пожертвовать всеми ради сохранения и упрочения собственной власти. Пока Троцкий размышлял над биографией Ленина, пока писал затем биографию Сталина, тот назначил коллектив подхалимов авторов из Института Маркса — Энгельса-Ленина при ЦК ВКП(б) и в созданной ими насквозь фальсифицированной и лживой краткой биографии вождя после слов «Сталин — великий продолжатель дела Ленина» сделал собственноручную вставку в корректуру книги: «Или, как говорят у нас в партии, Сталин — это Ленин сегодня».

В эмиграции на личности «Ленина сегодня» Троцкому сосредоточиться было куда проще, чем на «Ленине вчера». У него не было задачи смягчать удары против Сталина. Но ему нужно было объяснить читателю — пусть со своих коммунистических позиций, но объяснить, — почему примитивный Сталин выиграл битву против блестящего Троцкого. Выдвинув вначале теорию, что сталинская диктатура носила «бонапартистский» характер, Троцкий постепенно отодвинул «бонапартизм» на второй план, заменив его концепцией власти «бюрократии». Автор во все большей степени видел в Сталине представителя административно-бюрократического слоя (не класса), которому удалось захватить контроль над ходом революции и увести ее от первоначальных благородных целей.

Такой подход был Троцкому необходим по ряду политических и личных соображений. Именно этим объяснялся тот факт, что серая личность, каковой, по его мнению, являлся Сталин, смогла одолеть плеяду блестящих большевистских руководителей (куда входил и сам Троцкий). Во-вторых, при помощи концепции бюрократизма можно было попытаться объяснить процессы, протекавшие в СССР, не выходя за пределы марксистской теории со всеми ее многочисленными догмами. Далее, эта схема неплохо вписывалась в концепцию перманентной революции и позволяла выдвинуть положение о том, что революция в России не была поддержана на Западе, не превратилась в непрерывную и являлась причиной усталости и истощения пролетариата социально-экономически отсталой России. А это, в свою очередь, привело к бюрократическому перерождению, воплотившемуся в сталинскую власть. Наконец, представление о власти бюрократического слоя в СССР, о Сталине как о «продукте машины» — бюрократической машины (такая оценка имелась в ряде работ Троцкого, а затем и в книге о Сталине) — позволяла высказать надежду на то, что при неких благоприятных условиях, причем каких именно — война, революция на Западе и прочее — Троцкий не уточнял, СССР, где сохранен «социалистический способ производства», сможет вновь стать «социалистической» страной в полном смысле слова. Троцкий полагал, что пролетариат в СССР оказался не в состоянии сохранить контроль над бюрократией, последняя же смогла установить свое политическое господство, не разрушая социалистических потенций СССР и государственной собственности.

Как отмечал американский исследователь сталинизма Грэм Джилл, в стремлении преуменьшить роль личности в истории Троцкий рисовал Сталина как представителя анонимных бюрократических сил, недооценивал относительно независимую его роль и поддержку власти диктатора из небюрократических социальных источников[838]. Такая постановка вопроса не давала Трои-кому возможности понять всю совокупность событий, ибо сталинский террор по своему существу был направлен против самых разнообразных социальных сил и групп, включая ту же самую бюрократию. К суждению Джилла можно добавить, что Сталин лично неоднократно и грозно обрушивался на бюрократический слой, не только включая его представителей в число жертв террора, но подчас существенно сокращая и перекраивая слой в целом, делая его прямым объектом преследований и ограничений, демагогических кампаний «самокритики» и «критики снизу», не давая ему возможности превратиться в общественный класс в марксистском понимании этой категории.

[814] The Case of Leon Trotsky. Report of Hearing on the Charges Made Against Him in the Moscow Trials. P. 358–359.

[815] The Case of Leon Trotsky. Report of Hearing on the Charges Made Against Him in the Moscow Trials. P. 411–414.

[816] Ibid. P. 415–417.

[817] GlotzerA. Trotsky. Memoir & Critique. P. 267. Следует отметить, что Глоцер цитирует дискуссию между Троцким и Билсом по своим записям, которые в значительной части не совпадают с официальным стенографическим отчетом (ibid. Р. 266–267). Кроме того, Глоцер, как и Троцкий, употребляет термин «ГПУ», в то время как с 1934 г. существовал НКВД. Использование «ГПУ» вместо «НКВД» применительно к событиям, происходившим в 1934 г. и позже, всегда является указанием на то, что автор — троцкист. Это некий «пароль», лакмусовая бумажка троцкизма (за исключением тех случаев, когда авторы подменяют НКВД ГПУ по незнанию, небрежности или ошибке, разумеется). Глоцер, конечно, к моменту написания мемуаров троцкистом уже не был, но «ГПУ» продолжал писать по инерции. Это был своеобразный атавизм прошлой жизни.

[818] O’Neil W.L. The Last Romantic. A Life of Max Eastman. P. 153.

[819] The Case of Leon Trotsky: Report of Hearing on the Charges Made Against Him in the Moscow Trials. P. XII.

[820] Gloizer A. Trotsky. Memoir & Critique. P. 271.

[821] Not Guilty! Report of the Dewey Commission of Inquiry into the Charges Made Against Leon Trotsky in the Moscow Trials. P. 14–15.

[822] Архив Троцкого. Фонд 13.1. Т-767—771.

[823] Там же. Т-4900.

[824] Троцкий Л. Ответы на вопросы Венделина Томаса // Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев). 1937. № 56–57. С. 12–14. Американский историк М. Фокс по ошибке назвал Томаса членом «комиссии наблюдателей на московских процессах» (Фокс М.С. Троцкий и его критики о природе СССР при Сталине // Вопросы истории. 1992. № 11–12. С. 39). Такой комиссии конечно же не было. Томас был участником контрпроцесса в Койоакане.

[825] Троцкий Л. Еше об усмирении Кронштадта // Бюллетень оппозиции. 1938. № 70. С. 10. Перед этим Троцкий опубликовал в том же журнале статью «Шумиха вокруг Кронштадта» (Бюллетень оппозиции. 1938. № 66–67. С. 22–26).

[826] Рузвельт Франклин Делано (1882–1945) — государственный деятель США. В 1929–1933 гг. губернатор штата Нью-Йорк. В 1933–1945 гг., президент США (избирался четыре раза). В предвоенный период проводил политику «нового курса», предусматривавшую многочисленные меры по стабилизации социально-экономического положения страны. В начале Второй мировой войны правительство Рузвельта придерживалось курса нейтралитета, в то же время оказывая военно-экономическую помощь Великобритании, СССР и другим странам, участвовавшим в войне против Германии. После нападения Японии на американский флот в бухте Перл-Харбор (Гавайские острова) в декабре 1941 г. США вступили в войну, и Рузвельт стал Верховным главнокомандующим воюющей страны. Участвовал в Тегеранской и Ялтинской конференциях глав трех союзных держав (США, Великобритании и СССР), на которых были заложены основы послевоенной мировой системы. Скончался скоропостижно 12 апреля 1945 г.

[827] Time. Vol. XXIX. № 4 (1937. January).

[828] National Archives of the United States, Records of U.S. State Department 59.

[829] Государственный секретарь К. Хэлл заявил, в частности, что американское правительство отвергает просьбу Троцкого именно ввиду усиливающейся агрессии Японии на Дальнем Востоке, так как не желает раздражать Сталина — возможного будущего союзника в войне с Японией (Чейз У. Троцкий в Мексике. К истории его нелегальных контактов с правительством США (1937–1940) // Отечественная история. 1995. № 4. С. 84).

[830] Архив Троцкого. Фонд 13.1. Т-84717.

[831] Подробнее см.: Чейз У. Троцкий в Мексике. К истории его негласных контактов с правительством США (1937–1940). Опубликовано в Интернете.

[832] Архив Троцкого. Фонд 13.1. Т-10101, Т-10103.

[833] Архив Гуверовского института. Коллекция Б.И. Николаевского. Ящик 354.

[834] Там же. Ящик 305.

[835] Trotsky L. The Young Lenin / Transl. from the Russian by M. Eastman. Doubleday, 1972.

[836] Архив Троцкого. Фонд 13.1. Т-4792.

[837] Daniels R.V. Trotsky, Stalin, and Socialism. Boulder: Westview Press, 1991. P.  VII.

[838] Gill G. Stalinism. New York: St. Martin’s Press, 1998. P. 52.