Лев Троцкий. Враг №1. 1929-1940: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Что же касается детей, то им «заговорщики» уделяли особое внимание: «троцкисты» наиболее активно «работали» во Дворцах пионеров, используя их кружки для воспитания детей в духе «замены политвоспитательной работы культурничеством». Против Андреева, который никогда не разделял оппозиционных взглядов, были использованы его же собственные выступления, выдержанные в сталинском духе. Только теперь его речи объявили «троцкизмом». Секретарю украинского комсомола приписали «троцкистскую пропаганду» в его выступлении 1934 г. на собрании киевского комсомольского актива, хотя на самом деле это было типичное антитроцкистское выступление: «Возьмите борьбу Троцкого с нашей партией. Ведь он тоже в этой борьбе делал ставку на молодежь, он пытался противопоставить молодежь нашей партии, он пытался втянуть молодежь в борьбу с нашей партией. Конечно, ему это не удалось. Нашлись только отдельные элементы, которые пошли за Троцким, но которые потом отошли от него. Нашлись, повторяю, такие только отдельные элементы, а вся подавляющая масса молодежи, ленинский комсомол пошел тогда с партией, боролся против троцкизма»[759].

Под пытками следователей[760] из этой просталинской речи Андрееву пришлось сделать совсем иные выводы: «Политическое целеустремление нашей организации базировалось целиком на троцкистских позициях. Сознавалась необходимость реставрации капитализма в СССР при помощи интервенции со стороны фашистских государств»[761]. Большинство обвиняемых, включая Андреева, были по этому делу расстреляны.

Наряду с бывшими участниками оппозиционного движения и людьми, не имевшими к оппозиции ни малейшего отношения, жестоким репрессиям подвергались родные и близкие тех, кто в прошлом «запятнал» себя связями с Троцким. В июне 1937 г. был арестован В. В. Ауссем-Орлов, являвшийся заместителем начальника штаба Харьковского военного округа. Вся его «вина» состояла в том, что он был сыном В.Х. Ауссема — члена РСДРП с 1901 г., председателя Полтавского Совета в 1917 г., а в 1925–1927 гг. — председателя ВСНХ Украины. Ауссем-старший был активным участником объединенной оппозиции, за что в декабре 1927 г. был исключен из ВКП(б) и сослан. После многих перипетий В.Х. Ауссем был в 1937 г. арестован и расстрелян. Был расстрелян и его сын[762].

У бывшего наркома просвещения Украины В.П. Затонского при обыске нашли визитную карточку министра народного образования Польши Свентовского и заставили сознаться в том, что он был связан с польской разведкой. Затем Затонский сознался, что имел «намерение» совместно с Пятаковым «создать в ЦК КП(б)У противовес» ЦК партии, что он являлся связным между «правыми» и «троцкистами» и, наконец, дал показания о «вредительской работе» секретаря ЦК КП(б)У С.В. Косиора[763], который сначала проявлял «бережное отношение» к «троцкистам», а позже стал давать прямые директивы в духе «троцкистов», «правых» и националистов. Затонского и других обвиняемых по его делу вынудили дать показания об антисоветской деятельности академика А.В. Палладина, писателей М. Бажана, М. Рыльского, Ю. Яновского. Никто из этих людей, правда, арестован не был, но досье на всех было создано. Затонского расстреляли[764]. Потом расстреляли и С. В. Косиора.

Документация Отраслевого государственного архива Службы безопасности Украины дает весьма рельефное представление о том, как выбивались показания из подследственных. По текстам допросов видно, в каком месте допрос прерывался для избиения или других истязаний. Человек, который решительно отрицал только что предъявленное страшное обвинение, при следующем вопросе точно такого же текста отвечал все еще отрицательно, но вяло, а в третий (или в четвертый) раз в ответ на тот же вопрос отвечал: «Я решил показывать правду», и вслед за этим в протоколе следовали совершенно нелепые признания обвиняемого, оговаривавшего себя и других. После пыток и признательных показаний проводился суд, который занимал обычно всего несколько минут. Видимо, рекорд «продолжительности» был поставлен при рассмотрении дела бывшего секретаря комиссии по истории Гражданской войны при ЦК КП(б)У Д.В. Ермолаева. Военная коллегия Верховного суда СССР начала рассмотрение его дела 8 марта 1937 г. в 22 часа 10 минут и вынесла смертный приговор в 22 часа 35 минут. За 25 минут «судьи» успели заслушать обвинительное заключение, допросить обвиняемого, выполнить все прочие процедурные формальности, удалиться на совещание, написать приговор, возвратиться в зал заседания и огласить решение о смертной казни[765].

Отправленные в концлагеря немногочисленные сторонники Троцкого, оставшиеся верными своему вождю, как правило, вели себя мужественно до безрассудства. На этапах они пели «Интернационал» и «Варшавянку», в самих лагерях поначалу осмеливались предъявлять требования и угрожали голодовками. Правда, и в их среду проникало немало провокаторов и осведомителей. Один из лагерников, которому чудом удалось выжить, писал в воспоминаниях: «Среди этой агентуры было немало таких, которые полагали, что в качестве тайных агентов во «вражеском стане» они действуют «для вящей славы» дела партии во имя охранения «дела Ленина»[766]. Кончалось всё для всех одинаково: физической расправой в лагере; смертной казнью через непосильные работы, голод и карцер; расстрелом в лагере по обвинению в «связях с международной буржуазией», которые несчастные узники ухитрялись налаживать даже из ГУЛАГа[767].

В 1942 г. НКВД удалось обнаружить «контрреволюционную троцкистскую организацию» во главе с заключенным Грязных в печально знаменитом Дальстрое под Магаданом. По утверждению НКВД, группа даже имела свою платформу. В 1945 г. обнаружили новую группу, руководимую заключенным Стэрном, в свое время окончившим Академию Генерального штаба Красной армии. Этой группе следователи приписали подготовку «вооруженного восстания» в концлагере. Активными участниками ее являлись Михайлов — «кадровый троцкист» и один из лидеров «рабочей оппозиции», и Аксянцев — в прошлом связанный с Бухариным. Эти люди «устраивали нелегальные сборища», распространяли антисоветские стихотворения и «контрреволюционную литературу», оказывали материальную помощь и «моральную поддержку» другим заключенным. Всего было арестовано десять человек. Все они были расстреляны[768].

Еще через год в концлагере Волгостроя была арестована группа «троцкистов» во главе с И.С. Шемонаевым, кандидатом экономических наук, бывшим заведующим кафедрой политэкономии Московского планово-экономического института, осужденным за «троцкистскую деятельность» на десять лет лагерей. Участники этой группы также проводили «нелегальные сборища», стремились создать группы своих единомышленников в лагерных подразделениях, обсуждали способы связи, методы обработки и вербовки новых участников. Как видно из указаний оперативного отдела ГУЛАГа по этому делу, в группу входили люди разных политических взглядов — не только последователи Троцкого, но и «правые». Двое были приговорены к расстрелу, остальные — к длительному заключению в тюрьме[769].

5. «Дело Льва Троцкого»[770]

С первых месяцев пребывания Троцкого в Мексике советские спецслужбы прилагали максимум усилий для того, чтобы установить за ним наблюдение, внедрить в его среду агентов, получать максимально точную и достоверную информацию о его действиях и намерениях и в перспективе быть готовыми к осуществлению убийства главного врага Сталина. Центр настоятельно требовал активных действий своей резидентуры в США против Тюка, «тюков» или «хорьков», как обычно именовались Троцкий и его сторонники. 29 мая 1937 г. агент Норд, работавший в военном ведомстве США, указал на запрос из Москвы: «Просили по Троцкому»[771]. 31 мая 1937 г. резиденту Юнгу (кличка Исхака Ахмерова)[772] телеграфировали в связи с вербовкой некоего сотрудника Госдепа США (под кличкой 19): «Добейтесь материалов по Мексике и тюкам (документы, наводки, мат[ер]-иалы др[угих] отделов Госдеп[арт]амента, агент[урн]ые сообщения и пр.)»[773].

Существенных результатов, однако, добиться не удалось. В конце сентября того же года Ахмеров с оттенком явного сожаления, буквально с извинениями писал Центру: «Вы просите мат[ериа]лы из Мексики о Тюке. 19 говорит, что они почти ничего о нем не получают. Несколько месяцев тому назад апостол [кличка агента] сообщал раз или два о Тюке и с тех пор ничего не сообщает. По мнению 19, Тюк не является важной фигурой в Мексике и не имеет какого-либо организационного влияния на политических] деятелей в Мексике. 19 говорит, что художник Диего Ривера, в доме к[оторо]го живет Тюк, является его старым приятелем. 19, видимо, зайдет к Ривера и, возможно, там встретит Тюка. Я предупреждал 19, что они могут попытаться обработать его. 19 мне заявил, что я могу быть спокойным и что они не повлияют на него. Сказать 19, чтобы он не заходил к Ривера, я не счел возможным, т[ак] к[ак] он мог бы рассмотреть это нажимом на него и также, что мы не доверяем ему»[774].

Поразительно, насколько НКВД не приходило в голову, что упоминание в таком документе открытым текстом Риверы моментально расшифровывает фамилию Тюка любому, кто прочтет донесение. Не говоря уже о том, что Тюки Троцкий начинались с одной буквы. Видимо, было не до конспирации. Любопытны и опасения, что Троцкий перевербует советского агента из американского посольства в Мексике, сотрудника Госдепа. На фоне «открытых» процессов 1936–1938 гг. моральная позиция Троцкого действительно усилилась, он развернул масштабную международную кампанию по разоблачению сталинского террора против советской номенклатуры, и в Москве беспокоились, что Троцкий может перетянуть на свою сторону серьезные силы и симпатии.

Сталин в это время проводил очередной процесс: на январском процессе 1937 г. были выставлены 17 подсудимых, причем, к удивлению многих наблюдателей, не все подсудимые были приговорены к расстрелу. Радек, Сокольников и двое «второстепенных» подсудимых — В. Арнольд и М.С. Строилов — были приговорены к длительному тюремному заключению (хотя все они в ближайшие годы были все равно убиты, уже без траты сил и времени на проведение нового суда).

Троцкий ставил в центр внимания развенчание прежде всего тех обвинений, которые были связаны лично с ним и с его деятельностью. Такой подход был наиболее целесообразным с точки зрения возможности получения неоспоримых доказательств и привлечения к расследованию авторитетных представителей западной общественности, идейно не связанных с Троцким или являвшихся его принципиальными идеологическими противниками. Это было тем более необходимо, что некоторые западные интеллектуалы, в числе которых были действительно весьма талантливые, уважаемые и известные люди, выражали свою глубокую уверенность в правильности сталинских процессов (особенно на фоне возраставшей угрозы со стороны гитлеровской Германии). Кроме Фейхтвангера, которому постановлением Политбюро от 22 января 1937 г. вместе с еще одним иностранцем — прокоммунистически настроенным М. Андерсеном-Нексе[775] было разрешено присутствовать на процессе[776], советское правосудие поддержали британский юрист Д.Н. Притт[777] и французский юрист Г.Р. Розенмарк[778]. На Фейхтвангера процесс произвел неизгладимое впечатление и развеял все его сомнения: «Когда я находился в Западной Европе, обвинения против Зиновьева казались мне маловероятными… Но когда я посетил второй процесс в Москве, я был вынужден признать очевидное, и все мои сомнения растаяли так же естественно, как соль растворяется в воде».

В Москве Фейхтвангер был принят Сталиным, с которым у него состоялась «дружеская беседа». «Что такое партия троцкистов? — сказал во время этой беседы Сталина. — Как оказалось — мы это знали давно — это разведчики, которые вместе с агентами японского и германского фашизма взрывают шахты, мосты, производят железнодорожные крушения»[779]. Добрую половину всей беседы Сталин посвятил «добровольным признаниям» обвиняемых и подсудимых, которые «хотят перед приговором все рассказать, раскрыть». В посланной перед отъездом из Москвы публичной телеграмме Фейхтвангер угоднически выразил диктатору свою признательность за теплый прием и восхищение мощью и умом Сталина[780].

Написанная же по следам этой поездки книга Фейхтвангера «Москва 1937: Отчет о поездке для моих друзей» была выпущена вначале пробным, секретным тиражом с грифом «Особое бюро НКВД. Перепечатка воспрещена» для высшего руководства страны, получила полное одобрение Сталина и только после этого была экстренно издана большим тиражом. Она была сдана в набор 23 ноября 1937 г. и подписана к печати на следующий день. Правда, в 1950 г. советские цензоры усмотрели в этой книге криминал: недостаточно восторженные оценки Сталина, признание существования в СССР цензуры и многое другое. Книга немедленно была изъята из продажи и библиотек (в библиотеки она была возвращена в 1958 г.)[781].

Одна из главок книги Фейхтвангера называлась «Сталин и Троцкий». Она была полна внешне рассудительных, а по своей сущности злобных наветов против сталинского врага. Крайне критически Фейхтвангер оценивал и мемуары Троцкого: «Логика Троцкого парит, мне кажется, в воздухе; она не основывается на знании человеческой сущности и человеческих возможностей… Книга Троцкого полна ненависти, субъективна от первой до последней строки, страстно несправедлива, в ней неизменно мешается правда с вымыслом… Троцкий — быстро гаснущая ракета. Сталин — огонь, долго пылающий и согревающий». На этом фоне утверждение немецкого писателя о том, что Сталин дал указание поместить портрет Троцкого в изданную в СССР «Историю гражданской войны», казалось мелкой неточностью.

20 января Троцкий написал статью «Семнадцать новых жертв ГПУ», которая под различными заголовками была опубликована в нескольких странах[782]. Статья предшествовала процессу: она написалась под впечатлением только что появившегося советского официального сообщения о раскрытии «нового заговора». Троцкий отмечал, что новые подсудимые одно время были единомышленниками Троцкого, но отреклись от левой оппозиции: «Я клеймил их открыто как перебежчиков. Они повторяли все официальные клеветы против меня… Я вышел, наконец, из норвежского заточения. Я принимаю вызов фальсификаторов. Не сомневаюсь, что мексиканское правительство, столь великодушно оказавшее мне гостеприимство, не помешает мне проявить перед мировым общественным мнением всю правду о величайших подлогах ГПУ и его вдохновителей. В течение всего предстоящего процесса я остаюсь в распоряжении честной и беспристрастной печати».

Вслед за этим последовала целая череда статей, заявлений, писем, обращений, в которых Троцкий разоблачал судебные фальсификации обоих «открытых» процессов и чисток, развязанных Сталиным против партии. Кроме того, 30 января Троцкий записал на пленку речь для американского киножурнала, в которой приводились конкретные факты лжи и фальшивок на двух московских и новосибирском процессе, состоявшемся в ноябре 1936 г. Особое значение Троцкий придавал своему обращению к массовому митингу на нью-йоркском ипподроме, созванному американским Комитетом защиты Троцкого, развернувшим в те дни весьма энергичную работу. К участникам митинга, назначенного на 9 февраля, Троцкий должен был обращаться по телефону из Мехико. На митинге присутствовало около 6,5 тысячи человек — цифра для такого рода мероприятия весьма внушительная. Однако телефонная связь в самом начале прервалась. Не исключено, что она была нарушена по заданию советской разведки; установить точную причину обрыва не представлялось возможным. На случай сбоя или саботажа Троцкий заранее подготовил, записал и передал в Нью-Йорк короткую двухминутную с небольшим речь на английском языке. Именно эта запись и была пушена в эфир собравшейся аудитории[783]. Показав в самых общих чертах истинный смысл и характер той кровавой вакханалии, которая происходила в Москве, Троцкий особое внимание уделил своему предложению о создании международной следственной комиссии, причем снова повторил высказанное ранее предложение отдаться в руки НКВД, если комиссией будет установлена его вина: «Я заявляю: если эта комиссия признает, что я виновен хотя бы в небольшой части тех преступлений, которые взваливает на меня Сталин, я заранее обязуюсь добровольно отдаться в руки палачей из ГПУ. Надеюсь, это ясно. Я делаю это заявление перед лицом всего мира. Прошу печать разнести мои слова до самых глухих уголков нашей планеты. Но если комиссия установит, что московские процессы — сознательный и преднамеренный подлог, построенный из человеческих нервов и костей, я не потребую от своих обвинителей, чтоб они добровольно становились под пулю. Нет, достаточно будет для них вечного позора в памяти человеческих поколений! Слышат ли меня обвинители в Кремле? Я им бросаю свой вызов в лицо. И я жду от них ответа!»

Обвинители в Кремле, безусловно, если не услышали, то прочитали эту страстную речь, но готовились они не к дискуссии по существу выдвинутых Троцким обвинений, а к ответу, в более привычной и естественной для них форме: к физической расправе с Троцким. Между тем на митинге в Нью-Йорке была принята резолюция с требованием создать международную комиссию для расследования обвинений, выдвинутых на московских процессах. И в то время как американский Комитет в защиту Троцкого энергично готовил контрпроцесс, сам главный обвиняемый, ставший теперь главным обвинителем, публиковал все новые и новые материалы, разоблачавшие Сталина.

Сдвоенный мартовский номер «Бюллетеня оппозиции» за 1937 г. был почти полностью посвящен московским фарсам и процессам в некоторых других городах, в частности получившему широкий отклик суду в Новосибирске (19–22 ноября 1936 г.), на котором в качестве обвиняемого предстал вместе с советскими жертвами немецкий инженер Стиклинг, работавший по контракту в СССР. При помощи выбитых у него «чистосердечных признаний» власти стремились доказать связь Троцкого с нацистской Германией в деле проведения диверсионной и подрывной работы, пытались представить Троцкого в виде прямого агента гестапо. В материалах «Бюллетеня», подготовленных в основном самим Троцким, рассказывалось о смысле новых процессов, причем связывались они не со стремлением Сталина укрепить личную диктатуру и повергнуть страну в перманентный хаос (вместо перманентной революции), а с боязнью правившей касты потерять власть: «Увековечить господство бюрократов под прикрытием демократических фраз — такова задача новой конституции, смысл которой речи прокурора Вышинского, меньшевика-карьериста, вскрывают гораздо лучше, чем бесцветная риторика Сталина на последнем съезде Советов[784]. Такова политическая основа новых процессов»[785].

Особое внимание обращалось на совершенно очевидные несостыковки. Наиболее показательны были две. Связь Радека с Троцким обосновывалась на процессе тем, что парижский корреспондент газеты «Известия» В. Ромм, представлявший Радека как одного из руководителей внутреннего «троцкистского центра», встречался с Троцким в Булонском лесу под Парижем в конце июля 1933 г. Но с Роммом Троцкий в эти дни никак не мог встретиться, ибо находился далеко от Парижа, в Ройане (примерно в 500 километрах от столицы). Здесь в день его прибытия в доме, где он поселился, произошел пожар. С этого дня (и на протяжении всей следующей недели) его видели многочисленные полицейские, расследовавшие инцидент. Второй эпизод был связан с Пятаковым, который показал, что в первой половине декабря 1935 г. он летал из Берлина, где, как заместитель наркома, находился в командировке по линии Наркомата тяжелой промышленности, на тайное свидание к Троцкому в Норвегию. Пятаков действительно был в это время в Берлине[786]. Но его полет в Норвегию опровергался многочисленными документами. В частности, в аэропорт Хеллер — единственное место в Норвегии, где мог совершить посадку самолет из Германии — в промежутке между сентябрем 1935 и маем 1936 г. не прилетал ни один иностранный аэроплан[787]. От дома Троцкого в Вексале до аэропорта ехать было часа два, а Пятаков показал, что дорога из аэропорта к дому Троцкого заняла около 30 минут.

«Подобно ворону, который может обрушить лавину, история с самолетом Пятакова может стать началом падения Сталина». Эта ошибка «будет дорого стоить Сталину»[788], утверждал Троцкий, очевидным образом переоценивая значение своих выступлений по этому поводу. Подобно утопающему, хватавшемуся за соломинку, Троцкий уходил все дальше и дальше в дебри утопии о возможности свержения диктатора революционным путем. Тем временем американский Комитет в защиту Троцкого имел в своем составе уже 120 членов из самых разных слоев общества. Среди них были люди, широко известные в политических, академических и литературных кругах, например социалист Норман Томас, кандидатура которого несколько раз выдвигалась на пост президента США, писатель-романист Джеймс Фаррел, философ профессор Сидней Хук, журналист и писатель Джон Дос Пассос, журналист, поэт-символист и историк Эдмунд Уилсон, социолог Рейнхолд Нибур, литературовед профессор Колумбийского университета (Нью-Йорк) Лайонел Триллинг и многие другие. Секретарем комитета был опытный адвокат Джордж Новак, стяжавший себе известность, в частности в популярной прессе, выступлениями и победами на многих шумных судебных процессах.

Комитет в течение нескольких месяцев издавал малоформатную газету «Труд» («Правда»), в которой была опубликована масса материалов, разоблачавших московские процессы. Газета информировала и о деятельности комитетов в защиту Троцкого в европейских странах (Франции, Чехословакии, Голландии), где они были не столь активными, как американский[789]. Влияние комитета распространилось и на другие города. В Чикаго был даже организован сбор вещей для Троцкого, которые отвез в Мексику один из местных левых либералов Леон Депре[790].

К концу марта 1937 г. в сотрудничестве с аналогичными европейскими комитетами американский комитет сформировал Комиссию по расследованию обвинений, предъявленных Льву Троцкому на московских процессах. Председателем Комиссии стал Джон Дьюи, почтенный американский ученый, получивший всемирную известность. Выдающийся американец, который приближался к своему 80-летию, согласившись стать во главе такого утомительного, нервного и даже опасного предприятия, проявил незаурядное мужество. Глоцер, который присутствовал на контрпроцессе в качестве судебного репортера и освещал его, писал, что Дьюи дал безоговорочное согласие на руководство Комиссией, несмотря на резкие возражения со стороны его семьи, друзей и коллег по работе[791]. Сухощавый и подтянутый, несмотря на свой пожилой возраст, известный повсеместно как человек объективный, неподкупный и мудрый, Дьюи был, можно сказать, идеальной фигурой для руководства контрпроцессом. Этот выбор еще более усиливало то обстоятельство, что Дьюи изначально не был противником Сталина, тем более ненавистником СССР. В 1928 г. он посетил Советский Союз и по возвращении в Соединенные Штаты заявил, что считает происходящее в России самым интересным в мире экспериментом, хотя ему и не нравится политика Коминтерна[792].

Уважаемыми людьми являлись и остальные участники сформированной Комиссии. Среди них были Бенджамин Столберг[793] — широко известный специалист по экономическим, социальным и трудовым проблемам; Сюзанна Лафоллет[794] — журналистка и художественный критик, являвшаяся одно время главным редактором влиятельного журнала «Нью фримэн»; Карлтон Билс[795] — социолог, специалист по Латинской Америке, автор нескольких книг и многочисленных статей; профессор социологии университета штата Висконсин Эдвард Росс; литературный критик Джон Чемберлен[796] и, наконец, пять иностранцев — француз Росмер, бывший член Исполкома Коминтерна, а затем в течение некоторого времени сторонник Троцкого, с которым он разошелся во взглядах более чем за пять лет до этого; итальянский анархист Карло Треска[797]; бывший германский коммунист и депутат рейхстага Венделин Томас (вскоре он подвергнет резкой критике взгляды Троцкого, найдя в них много общего со взглядами Сталина, и заявит об общих чертах троцкизма и сталинизма); Отто Рюле[798] — бежавший из Германии социал-демократ, известный биограф Маркса — и, наконец, известный мексиканский журналист Франсиско Замора.

Таким образом, подавляющее большинство членов Комиссии были либералами. Троцкистов в Комиссии не было. В то же время все члены Комиссии были убеждены в необходимости открытых слушаний, которые и по существу, и по форме соответствовали бы современным юридическим процедурам, были бы признаны правовыми нормами и приняты в демократическом обществе[799].

Ряд общественных деятелей отказался войти в Комиссию по самым разным причинам. Некоторые не хотели создавать себе излишних сложностей и иметь дополнительные хлопоты, за что на Комиссию посыпались нападки не только со стороны компартий, но и со стороны людей, симпатизировавших Сталину и Советскому Союзу. Когда крупнейшему американскому историку Чарлзу Бёрду предложили войти в Комиссию, он отказался от этой чести, но лишь потому, что фиктивность обвинений была для него совершенно ясна и не нуждалась в дополнительных свидетельствах. Бёрд полагал, что Троцкий не обязан доказывать свою невиновность. «Это обязанность обвинителей — предъявить нечто большее, чем признания» обвиняемых[800], — писал он в американский Комитет защиты Троцкого. С точки зрения формальных юридических норм историк был совершенно прав — он лишь повторял общеизвестное положение о презумпции невиновности. Но ведь в СССР действовал Уголовный кодекс, в котором, наоборот, доминировала презумпция виновности, а «царицей доказательств» считалось признание подсудимых, в том числе выбитое путем самых изощренных пыток. Впрочем, в своем письме от 19 марта 1937 г. в Комитет защиты Троцкого Бёрд сопоставлял московские процессы с судами инквизиции и делал вывод, что обвинители не в состоянии привести доказательства конкретных деяний, совершенных Троцким[801].

Еще более красноречивым оказался писатель Дж. Бернард Шоу, который, отказываясь войти в Комиссию, с иронией намекал, что Троцкому — как и любому другому человеку — лучше жить и писать в Мексике, а не в сталинском Советском Союзе, где единственными его слушателями и читателями могут быть советские следователи и прокуроры: «Я надеюсь, что Троцкий не позволит заставить себя предстать перед судом, более ограниченным, нежели его читающая публика, где он сам творит суд над своими обвинителями. Эта его позиция дает ему все преимущества; если ему удобно в Мексике (довольно приятное место), я ничего не буду предпринимать, чтобы изменить это положение. Его перо — это великолепное оружие»[802].

Уже в самом начале Дьюи попытались подкупить: его пригласили посетить СССР, намекнув на возможность издания в Москве его книг и получения больших гонораров[803]. Когда же ученый отказался и от приглашения, и от следования «совету» не участвовать в «реабилитации врага советского народа» Троцкого, на Дьюи обрушилась критика. Теперь его обвиняли в материальной заинтересованности, в получении взятки и даже в том, что он просто потерял разум. Особенно изощрялись в преследовании Дьюи писатель Теодор Драйзер[804], драматург Лилиан Хеллман, журналист Хейвуд Браун, занимавшие в то время абсолютно просталинские позиции. Центр советской разведки, со своей стороны, требовал от нью-йоркской резидентуры максимальной активизации работы и новых усилий в «разработке хорьков»[805], но отсутствие какой-либо информации по этому вопросу говорит о том, что в этом направлении сделано ничего не было.

[759] Там же. Арк. 14; ЦДАГОУ. Ф. 7. Оп. 12. Од. зб. 560. Арк. 1 — 11.

[760] Арестованного Андреева жестоко избивали руками и ногами, пока он не Упал; после того как тот упал, продолжали избивать (ГДА СБУ. Од. зб. 31245 фп. Т. 3. Арк. 1214).

[761] ГДАСБУ. Од. эб.31245 фп. Т. 1, арк. 1,5, 15–17,21,24–25,32,37,56,57; т. 3. Арк. 114.

[762] Там же. Од. зб. 45140 фп. Арк. 3, 10–14, 17–18, 50–51, 83, 251, 254.

[763] У Косиора, с точки зрения сталинской «юстиции», имелось одно «черное пятно» — его родной брат Владимир Викентьевич Косиор был одним из видных участников объединенной оппозиции 1926–1927 гг. Он был расстрелян в Воркуте в 1938 г.

[764] ГДА СБУ. Од. зб. 49834 фп. Т. 1–4.

[765] ГДА СБУ. Од. зб. 44406 фп. Арк. 252–253.

[766] Байтальский М. Троцкисты на Колыме // Минувшее. Paris: Atheneum, 1986. Т. 2. С. 347.

[767] Там же. С. 355–357.

[768] История сталинского ГУЛАГа. Конец 1920-х — первая половина 1950-х годов. М.: РОССПЭН, 2004. Т. 6. Восстания, бунты и забастовки заключенных. С. 182–184.

[769] Там же. С. 184–186.

[770] Название книги с материалами независимого расследования, проведенного общественной Комиссией в США (см.: The Case of Leon Trotsky. Report of Hearing on the Charges Made Against Him in the Moscow Trials. New York: Merit Publishers, 1968).

[771] Alexander Vassilev’s Papers. 0438 N. Yellow Book № 2. P. 70.

[772] Ахмеров Исхак Абдулович (имел много псевдонимов) (1901–1975 или 1976) — член РКП(б) с 1919 г. В 1930 г. окончил факультет международных отношений Московского университета. С того же года работал в ОГПУ. С 1932 г. — на разведывательной службе в Иностранном отделе ОГПУ. В 1935 г. был направлен в США, где быстро легализовался и смог завербовать ряд сотрудников Государственного департамента, министерства финансов и других государственных учреждений. В 1942–1945 гг. руководил советской агентурой в США. С 1946 г. — заместитель начальника внешней разведки СССР. Выезжал в ряд стран с краткосрочными заданиями. С 1955 г. в отставке.

[773] Alexander Vassilev’s Papers. 0438 N. Yellow Book № 2. P. 83.

[774] Ibid. P. 94–95.

[775]  Андерсен  Мартин  (псевдоним  Нексе,  обычно  подлинная  фамилия псевдоним употребляются  как двойная фамилия Андерсен-Нексе) (1869—1954) — датский  писатель,  один  из основателей  компартии  Дании  в  1919  г.  Автор  ряда социальных романов.  Был арестован  во время  германской оккупации  в  1941  г., но  в  1943  г.  бежал,  пробрался  в  СССР,  где  вел  радиопропаганду  на  Данию  и Норвегию. После войны жил в Восточной Германии. Многократно посещал СССР и восхвалял сталинизм.

[776] Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. М.: Демократия, 2004. С. 54–55.

[777] Притт Денис Ноуэл (1887–1972) — британский общественный деятель, юрист и публицист. Окончил Лондонский университет. Был членом Лейбористской партии. Фактический агент влияния СССР. В 1933–1969 гг. — председатель британского Общества культурных связей с СССР. Лауреат Сталинской премии мира (1954). Притт так старался, что даже написал специальные книги в поддержку обвинений, выдвинутых на московских судебных фарсах (Pritt D.N. Moscow Trial (1936). London: Anglo-Russia Parliamentary Committee, 1936; Idam. At the Moscow Trial. New York: Soviet Russia Today, 1937).

[778] Розенмарк Герман Раймон (1885–1950) — французский юрист, адвокат. Сочувствовал коммунистам. Был деятелем Французской лиги прав человека, через которую организовал кампанию в поддержку обвинений, выдвинутых на московских судебных процессах 1936–1938 гг.

[779] Запись беседы товарища Сталина с германским писателем Лионом Фейхтвангером // РГАСПИ. Ф. 558. Оп. И. Ед. хр. 820. Л. 3-22.

[780] Правда. 1937. 6 февраля.

[781] См.: Максименков Л. Очерки номенклатурной истории советской литературы: Западные пилигримы у сталинского престола (Фейхтвангер и другие) // Вопросы литературы. 2004. № 2–3; Чернявский Г. Высокоинтеллектуальные слуги Сталина // Чернявский Г. Притчи о Правде и Лжи. С. 302–304.

[782] Архив Троцкого. Фонд 13.1. Т-3976; Sinclair L. Trotsky. Vol. 2. Р. 859; Trotsky L. Writings (1936—37). P. 110–113.

[783] Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев). 1937. № 54–55. С. 128.

[784] Имелся в виду VIII съезд Советов СССР, принявший 5 декабря 1936 г. псевдодемократическую конституцию, названную «сталинской».

[785] Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев). 1937. № 54–55. С. 13.

[786] Об этом сообщала германская пресса (см., например: Berliner Tageblatt. 1935, 21. Dezember).

[787] Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев). 1937. № 54–55. С. 27.

[788] Heijenoort J. With Trotsky in Exile: From Prinkipo to Coyoacdn. P. 105.

[789] GlotzerA. Trotsky. Memoirs & Critique. P. 238–239.

[790] The Chicago Tribune. 2009. May 7.

[791] Профессор Дьюи в свое время окончил Университет имени Джонса Гопкинса в Балтиморе, затем преподавал в ряде американских университетов, а с 1904 г. — в Колумбийском университете в Нью-Йорке. Он получил заслуженную популярность в академических и общественных кругах своей философскопедагогической теорией прагматизма и инструментализма (она исходила из того, что о различных идеях следует судить на основании степени их практической полезности и что эти идеи способны стать инструментами социальных изменений), разработкой теории функциональной психологии и прогрессивных методов обучения. Он настаивал, что средняя школа должна сконцентрировать свое основное внимание не столько на преподавании предметов (хотя и ими никак не следовало пренебрегать), сколько на формировании личности ученика. Согласно его прогрессивным педагогическим взглядам, школьникам надо было не просто преподавать основы демократии, а школа сама по себе должна была стать демократически ориентированным учреждением. Дьюи стремился распространить свои экспериментальные методы в области педагогики на исследование социальных и этических проблем. Он был автором многочисленных монографий, среди которых выделялась изданная в 1925 г. фундаментальная книга «Эксперимент и природа».

[792] Вполне возможно, что Дьюи согласился возглавить Комитет под влиянием своего бывшего ученика Макса Истмена, преподававшего на кафедре философии и психологии Колумбийского университета, которую в свое время возглавлял Дьюи. Он неоднократно встречался со своим шефом в неформальной обстановке (O’Neil W.L. The Last Romantic. A Life of Max Eastman. P. 16–18).

[793] Столберг Бенджамин (1891–1951) — американский журналист. Специализировался в области трудовых отношений. Сотрудничал в газете «Нью-Йорк ивнинг пост» и других изданиях. Переписывался с Троцким. Участвовал в международной Комиссии по расследованию обвинений, выдвинутых против Троцкого на московских процессах.

[794] Лафоллет Сюзанна (1893–1983) — американская писательница, журналистка либерального направления. В 1936 г. — член американского Комитета в защиту Троцкого. В 1937 г. — секретарь международной Комиссии по расследованию обвинений, выдвинутых против Троцкого на московских процессах.

[795] Билс Карлтон (1893–1979) — американский леворадикальный журналист. Специализировался по проблемам Латинской Америки. Автор многих книг и статей. Участвовал в международной Комиссии по расследованию обвинений, выдвинутых против Троцкого на московских процессах, но демонстративно вышел из нее. В 60-х гт. активно поддерживал коммунистический режим на Кубе.

[796] Чемберлен Джон (1903–1995) — американский журналист, историк, искусствовед. Сотрудничал во многих газетах и журналах. В 30-х гг. поддерживал связь с социалистическими организациями. Участвовал в международной Комиссии по расследованию обвинений, выдвинутых против Троцкого на московских процессах. После Второй мировой войны перешел на консервативные позиции. Автор ряда книг, в которых, в частности, подвергал острой критике тоталитарную систему в СССР, как неизбежное порождение социалистической идеи.

[797] Треска Карло (1879–1943) — деятель итальянского и американского рабочего движения. Анархо-синдикалист, правозащитник. В начале века эмигрировал в США, с 1909 г. участвовал в деятельности организации «Индустриальные рабочие мира», руководил рядом забастовок. Активно выступал в защиту прав человека, против фашизма и сталинизма. В 20-х гг. защищал Сакко и Ванцетти; в 1937 г. — входил в международную Комиссию по расследованию обвинений, выдвинутых против Троцкого на московских процессах. Во второй половине 30-х гг. выступал с разоблачениями террористической деятельности НКВД за границей. Во время Второй мировой войны основал Общество Мадзини с целью объединить итальянских рабочих и активистов демократического движения в США. В январе 1943 г. убит в Нью-Йорке.

[798] Рюле Отто (1874–1943) — деятель германского рабочего движения. До Первой мировой войны — левый социал-демократ. Будучи депутатом рейхстага, в марте 1915 г. голосовал вместе с К. Либкнехтом против военных кредитов. Один из лидеров Ноябрьской революции 1918 г. в Саксонии. Был избран председателем Дрезденского рабочего совета. Вступив в Коммунистическую партию Германии, стал одним из лидеров внутрипартийной левой оппозиции. В 1920 г. принял участие в создании ультралевой Коммунистической рабочей партии Германии. В 1921 г. совершил поездку в Советскую Россию, после которой объявил большевистскую систему государственно-капиталистической. Один из родоначальников и главных представителей так называемого «коммунизма советов», отрицавшего парламентаризм, профсоюзы, политические партии и признававшего в качестве революционного инструмента только рабочие советы. После выхода в 1921 г. из КПГ пытался создавать коммунистические организации непартийного типа. В 1933 г. эмигрировал в Мексику. В 1937 г. — член международной Комиссии по расследованию обвинений, выдвинутых против Троцкого на московских процессах. От политической деятельности впоследствии отказался. Автор ряда работ по экономическим и социальным вопросам, биограф К. Маркса.

[799] O’Neil W.L. The Last Romantic. A Life of Max Eastman. P. 238–239.

[800] Архив Гуверовского института. Коллекция Б.И. Николаевского. Ящик 354.

[801] The Case of Leon Trotsky. Report of Hearing on the Charges Made Against Him the Moscow Trials. New York: Merit Publishers, 1968. P. 464–465.

[802] Архив Гуверовского института. Коллекция Б.И. Николаевского. Ящик 370.

[803] Многочисленные данные свидетельствуют о том, что книги иностранных авторов, выражавших симпатии к сталинской власти, издавались миллионными тиражами, причем гонорары в полтора-два раза превышали вознаграждение советских авторов и выплачивались не из расчета реализованной части, а от всего тиража, немедленно по выходе книги из печати. Речь шла конечно же о замаскированной под гонорар взятке.

[804] Ранее Макс Истмен написал письмо Драйзеру и попросил его выступить в защиту Троцкого. Драйзер решил предварительно посоветоваться с советским торговым представителем в США П.А. Богдановым, который предостерег, что такое его выступление будет оценено как переход в стан «троцкистов» и явится «большим разочарованием для ваших друзей по всему миру*. В результате испугавшийся Драйзер написал Истмену, что, хотя он сочувствует мукам заключенных последователей Троцкого, не предпримет ничего, что повредило бы позициям Советской России.

[805] Alexander Vassilev’s Papers. 0438 N. Black Notebook. P. 119.