— Дедушка, — сказала в эту минуту Вандзя, — дедушка! Выйдите ко мне, пожалуйста…
— Что тебе, сердце мое?
— Пожалуйста, на минуточку.
— Но я не могу выйти; говори громче.
— Можно мне взять рубль из письменного стола?
— Это еще на что?
— Так, ничего…
— Говори сейчас, маленькая, что случилось?
— У этой дамы наверху нет на…
— Ага! Ладно, возьми, возьми!
— Панна Ванда! — заговорил Дамазий. — Ужели вы не разрешите нам узнать о секрете?
Девочка наклонилась к его уху и шепнула:
— Видите ли, дело в том, что у той дамы нет на лекарство…
— Бедняжка! И вы хотите ей дать?
— Осмелюсь предложить, чтобы дело бедной женщины, которой протежирует панна Ванда, было доложено на ближайшем заседании, — прервал пан Петр.
— Такого рода вопросы лучше всего разрешать, не откладывая, — сказал молчавший до сих пор Густав и открыл кошелек.
— И я так думаю! — поддержал его Дамазий. — Панна Ванда! Извольте взять в ручки поднос и устраивайте сбор.
Девочка так и сделала; для начала пан Дамазий положил три рубля, и вскоре поднос наполнился банковыми билетами.
Маленькая сборщица подошла к Густаву.
— Это от меня, — сказал он, кладя серебряную монету. — А это я даю от имени своего дядюшки, — добавил он, понизив голос, и положил десятирублевку.
Присутствующие переглянулись.
— Вы, сударь, должно быть, очень любите своего дядюшку? — прошептал Пёлунович.
— Я люблю его, как родную мать! — ответил Вольский.
Вандзя, увидев такую уйму денег, подаренную бедной больной, опустила уголки румяных губок, заморгала глазами, сперва медленно, потом все быстрей, наконец расплакалась и убежала.
Присутствующие встали.
— За здоровье хозяина и его внучки! — провозгласил кто-то.
— Да здравствуют! — грянули хором гости.
— Господа! Сердечно вам благодарен, — ответил старик, весь в поту, — и пью за здоровье нашего нового друга, пана Густава, который, должно быть, очень благородный человек.
— По плодам его узнаете дерево, — вставил пан Дамазий, — а дядюшку по племяннику. Да здравствуют!
Вольский кланялся, глубоко растроганный. Он хотел было сказать что-то, но вдруг умолк, словно впал в задумчивость. Он сидел напротив открытого окна и смотрел во мрак, заливающий пустырь. Было уже два часа ночи, и лишь в двух отдаленных окошках блестел свет. Вольскому казалось, что в одном он видит тень склонившейся над шитьем женщины, а в другом — тень склонившегося над каким-то станком мужчины.