Эдельвейсы — не только цветы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Привыкший к перемене мест, обер-лейтенант слонялся из угла в угол, скучал, не зная, как убить время. Вчера допоздна играл в карты: чертовски не везло ему вчера — почти все жалованье спустил. Хватил с досады шнапса и лег спать. А сегодня чуть свет он уже на ногах, бродит по двору, выискивая на ком сорвать зло за вчерашний проигрыш. Порой останавливается, смотрит в одну точку. Думает, впрочем, не только о проигрыше. Хочется чего-то нового, каких-то невиданных ощущений.

Бывало и раньше, что скука томила его. В такие дни шел в роты, придирался к солдатам, кого-то наказывал и обычно приходил в норму. А сегодня ни в чем не находит успокоения.

Заглянув в мастерскую, где располагалась ремонтная команда, Хардер удивился: солдаты, его подчиненные, занимались вовсе не тем, чем должны были заниматься. Двое из них, склонясь над корытом, старательно мыли консервные банки. Остальные возились у печки, зачем-то подогревая масло в ведре. Они так увлеклись этим занятием, что не заметили, как вошел командир батальона.

— Это что еще за производство?

Солдаты выпрямились, словно по ним прошел электрический ток. Застыли, не смея пошевелиться.

— Я спрашиваю — что это значит? — наступал Хардер, указывая на корыто.

Рыжеволосый ефрейтор, старший команды, начал объяснять, что они, ремонтники, выполнили задание, а теперь вот готовят посылки домой, в фатерлянд. Но Хардер уже не слушал ефрейтора, шагнул мимо солдата, стоявшего с паяльником в руках. Его внимание привлекли банки, составленные пирамидой в углу. Это были готовые к отправке, наполненные топленым маслом банки. Оставалось лишь уложить в ящики и сдать на почту. Солдаты застыли в страхе, но, к удивлению, Хардер не сделал им даже замечания. Подержал одну из банок на ладони, как бы взвешивая ее. Понюхал оставшееся в ведре масло и вышел.

Потом, сидя в штабе, что-то долго подсчитывал. А вскоре, вызвав фельдфебеля, ведавшего питанием, приказал впредь ни одной пустой банки не выбрасывать. Больше того, ежедневно докладывать о наличии этой тары.

Гертруда Хардер не раз писала мужу на фронт, что если война затянется, то их торговле придет конец. Все меньше и меньше продуктов остается на полках магазина, все труднее доставать их для продажи. Так недолго и до нищеты дойти… Читая письма, обер-лейтенант ухмылялся, знал, про нищету — это она так, для красного словца, а вот насчет товаров — права. Как кстати были бы сейчас эти килограммовые банки! Банки с кубанским маслом! Идет война, и там, в Нейсе, как и по всей Германии, страшная дороговизна. Но это как раз и хорошо, — это им на руку. И пусть Гертруда не сомневается: он не только воин, но и опытный коммерсант!

Хардер приказал готовить пищу в основном из консервированных продуктов: пустил слух, что они могут испортиться. Кавказ есть Кавказ. А солдаты теперь ходили по дворам и под угрозой оружия требовали сдавать масло. Ремонтная мастерская превратилась в своеобразный цех, где ежедневное утра до вечера готовились посылки Гертруде.

Потирая руки, обер-лейтенант прикидывал прибыль. Задержка с картами уже не волновала его. Даже хорошо, что офицер, уехавший за ними, застрял в полку. Да и зачем торопиться, спешить в горы? Не лучше ли выставить причины, которые позволят задержаться? Причин много! Во-первых, требуется пополнение — такая нехватка в живой силе. Во-вторых, не так уж много боеприпасов, особенно мин… Лучше, пожалуй, запастись всем необходимым: поход в горы — не увеселительная прогулка.

Размышления Хардера оборвались неожиданно. Вернувшийся из штаба полка офицер привез карты и приказ о выступлении. В приказе подчеркивалось, что в горах появились советские войска и медлить нельзя. Командир полка требовал как можно скорее перекрыть тропу, ведущую на перевал, и отрезать русских от населенных пунктов.

Обер-лейтенант поморщился, скривил губы в ядовитой усмешке: паникеры! Уж он-то знает, что делается в горах. Вот радиограмма Квако: «В горах пусто, исключением мелких, почти безоружных групп». А Квако можно верить.

Поход в горы представлялся ему далеко не легкой, связанной с большими трудностями операцией. Этих трудностей пока не видно, но стоит сняться с места, выйти на тропу, а тем более ввязаться в бои, как они сразу дадут о себе знать. Отсутствие селений, безлюдье — все это не предвещало ничего хорошего. Одним словом, скучная калькуляция!

Вынув из пакета еще одну бумагу, Хардер хотел было отбросить ее в сторону — надоело — и вдруг преобразился, застыл перед нею, как на молитве: боже мой, какое счастье! Документ касался только его, Отныне он — гауптман! Да, да!.. Вот оно долгожданное!.. Но не пошутил ли над ним кто-либо из штабистов? Рассматривал бумагу на свет и опять читал, но уже не про себя, а вслух, во весь голос. Сухие, казенные слова звучали как стихи.

Оставив наконец почту, вывалил из чемодана все, что там было, на стол, стал рыться в узелках, коробочках. Еще в Белграде он приобрел отличные, расшитые особой канителью погоны. Почти год в чемодане возил. Волновался, ждал… И вот, наконец-то!

— Эй, Пауль!

Вошел ординарец и, увидя в руках шефа новые погоны, застыл в изумлении. Шеф кивнул на новый мундир:

— Живо!

Худой, смуглый человек с орлиным носом и черными глазами исподлобья поглядывал на офицера и молчал. На нем старый домотканый пиджак, чувяки и длинные, не по росту, штаны. Немцы схватили его в кустах у речки, куда он забрался ночью. Шагая в горы, человек полагал: все будет хорошо. Не знал, что немцы уже рыскают здесь, в предгорье. Увидя их, побежал. Да и какие надо иметь нервы, чтобы, заметив фашиста, сохранить спокойствие!

Солдаты не обнаружили при нем ничего, кроме щепотки табаку и клочка бумаги. Грубо подталкивая, повели к офицеру, которого называли шефом. Когда вошли в штаб и вытянулись в струнку, в их устах зазвучало слово — гауптман.

Человек встрепенулся, услышав это слово. Он полагал, что немец в этом звании — барин и люди для него — чернь. Стало страшно: как отнесется к нему, горцу, какую назначит кару.

— Кто ты есть? — поджимая тонкие губы, по-русски спросил гауптман.

Горец ссутулился, замотал головою: мол, не понимаю. Он хотел сразу избавиться от допроса, наивно полагая, что его тут же отпустят: зачем де он такой, без языка…

Но гауптман не прекратил допроса.

— Куда?.. С какой целью идешь? — допытывался он.

Человек мотал головою, не говоря ни слова. Ему противно было смотреть на немца, гадко слышать его слова, но он ничего не мог сделать, чтобы избавиться от этого. Разве что плюнуть офицеру в морду, но это лишь ускорило бы расправу. В глазах горца еле заметно блеснула искра ненависти, блеснула и погасла.

Офицер однако уловил эту искру. Вспыхнул.

— Я прикажу тебя повесить! — закричал он. — Ты обманывай армию фюрера. Лучче говори правда! Мы справедливый немецки нация и хотел научшать только правда!

Приняв скорбный вид, горец пожал плечами.