— Какое?
— Письмо Лены, которое пришло незадолго до ее смерти? Что в нем?
— Не помню. Понятия не имею, где оно может быть. Я только знаю, что должен был взять ее в Линдхольм.
— Черт, Лена умела подкинуть проблем…
— Перестань! Сейчас надо выяснить, откуда у Тамары зимний дар. Я позвоню Мартину.
— Зачем? У него крыша протекает, чем он может помочь?
— Советом, хотя бы.
— Ты ведь не собираешься притащить его сюда? Здесь дети! А если Селия тоже приедет?
— Я сам с ней разберусь, Мила!
— Ларе, это все можно решить в твоем кабинете, — встрял кто-то третий. — Если вы разбудите мне ребенка, восстановительные процессы замедлятся!
— Прости, Полин.
Шаги, щелчок закрываемой двери. И тихая иностранная речь, похожая на полоскание горла. А потом снова тишина и невесомость.
Из забытья Мару вывел яркий солнечный свет. Он бил в глаза через закрытые веки, навязчиво пробирался под ресницы. Она поморгала и огляделась вокруг: абсолютно белая комната, занавеска, отделяющая ее кровать от остального пространства, на тумбочке — миска с фруктами и фотография мамы в резной деревянной рамочке.
Пошевелила рукой — и чем-то зацепилась за одеяло. Проверила — в запястье стоял катетер. Приподнялась, пытаясь сесть, но голова сразу закружилась, стены заколыхались. И Мара откинулась обратно на подушку. В животе заурчало от голода, и она взяла из миски большую желтую грушу.
Сладкая хрустящая мякоть помогла проснуться окончательно. Мара поправила подушку, устроилась поудобнее и взяла мамино фото. Рамка была вырезана грубо, вручную. Сзади на картонке была подпись: «Маре от Брин и Джо. Поправляйся!» Она улыбнулась. Кажется, эти двое спелись, пока она была в отключке. Кстати, а сколько времени прошло? И как она могла превратиться в Сару Уортингтон? Вроде, летние так не могут… Может, все-таки глюк? Не стоило глотать сразу три таблетки Эдлунда. Ладно, рано или поздно кто-нибудь из взрослых придет и все объяснит.
Она взглянула в окно: за стеклом прыгала и щебетала птичка. Похожая на ту, что была в библиотеке. Побольше воробья, но такая же невзрачная.
— Привет, — сказала Мара, чтобы хоть как-то нарушить тягостную тишину. — Посмотрим, чем можно тебя угостить…
Она покопалась в своих гостинцах и нашла под фруктами мешочек с арахисом. Аккуратно встала, держась за кровать. Голова больше не кружилась, но ноги слушались неважно. Опираясь на стену, Мара подошла к окну и распахнула его, чтобы насыпать угощение. Но птица стремительно влетела в комнату, задев девочку крылом по щеке.
— Эй! Ши! Лети отсюда! Вот черт! А вдруг правда кто-нибудь теперь двинет кони? Ши!
Наглая птица сделала круг под потолком и исчезла за занавеской у Мариной кровати. Раздался глухой стук. Мара понадеялась было, что та шарахнулась об стену, и теперь ее можно будет словить и выставить в окно, но тут послышался шорох постельного белья.
— В пододеяльнике запуталась? — Мара двинулась на звуки. — Так тебе и надо! Чтобы я еще хоть раз…
Девочка отодвинула занавеску и вскрикнула. На соседней кровати старательно заворачивался в простыню Нанду.
— Откуда ты?.. — она осознала, что говорит по-русски и перешла на английский. — Что ты здесь делаешь? И если птица — это ты… И там в библиотеке… Нееет… Это ты, что ли, всем растрепал про мой тотем?!
— Ну… Фактически, я… — он наморщился и жалостливо сделал брови домиком. — Я подумал, лучше ты это от меня узнаешь, иначе доложит кто-нибудь другой. Там вся школа из-за тебя гудит.
— Чертов воробей! Меня теперь возненавидят! — она размахнулась, чтобы как следует двинуть ему в челюсть, но голова снова закружилась, и Мара торопливо присела на свою койку.
— Я дрозд! — обиженно сказал Нанду. — Ты в порядке?
— Нет. Но скоро буду, и тогда не советую попадаться мне на глаза. Дрозд, воробей… Какая разница? Мозги у тебя птичьи!
— Эй, я же не виноват, что ты придумала мамбу! Сказала бы всем честно с самого начала…
— А если бы я оказалась обычной?
— Радуйся, теперь тебя по необычности никто не переплюнет. Даже если бы ты оказалась птеродактилем, народ бы меньше удивился!