— Да. Извинения принимаются… Просто это полотенце и кружка… Мне все мама покупала, а я очень скучаю. Как будто ты хотела ее отобрать.
— Про… сти, — Тома шмыгнула уже тише.
— Хорошо. Только прекращай реветь, ты же испортишь фотографию.
Тома вытерла нос рукавом толстовки.
— Ладно. Спасибо. Я вообще не плакса.
— Я никому не скажу.
— Честно? Ты ведь имеешь право… За собаку с крысой, за Фри… За все, короче.
— Я думала еще позлиться на тебя, пока не пришла сюда. Потом позлюсь.
— А ты чего делаешь в библиотеке?
— Увидела твой портрет, — и сразу захотелось посмотреть на маму в этом возрасте. Аты?
— И я хотела на маму посмотреть.
— Я собиралась поискать снимки со встреч выпускников, — сообщила Брин. — Кстати, твоя мама тоже может в них найтись. В каком году она окончила пансион?
— В девяносто четвертом.
— Значит, ищем с девяносто пятого… — Брин направилась к стеллажам.
Тома отвернулась к окну: из щели тянуло свежим морским воздухом, и опухшее от слез лицо приятно остывало. За стеклом сидела рябая пташка и забавно вертела головой, поглядывая на девочку глазками-бусинками. Тамара вздохнула: безмятежно было здесь, красиво. Жаль, ничего не выходит с тотемом. Остается только надеяться, что если она окажется обычным человеком, Эдлунд позволить ей остаться хотя бы в качестве уборщицы.
— Слушай, я все хотела тебя спросить… — обратилась к ней Брин. — Сегодня Шейла и Сара говорили, что твой тотем — черная мамба. Ты ведь действительно ничего о себе не рассказывала… Это правда?
— Понятия не имею.
— В смысле?
— Ну, тотем моей мамы — лиса, а кто я — неизвестно. Эдлунд пытался сегодня настроить меня на трансформацию, ничего не вышло. Я могу быть лисой, змеей, крокодилом… Или просто девочкой.
— А Сара?…
— А Сару я пыталась напугать. Ей полезно.
— Понятно, — Брин опустила белые ресницы.
— И ты даже не спросишь, что я здесь делаю? И по какому праву меня сюда привезли?
— Не-а.
Они рассматривали снимки, выискивая на каждом лицо Томиной мамы. Видели украшенный шарами главный холл, праздничные танцы, огромный торт в виде солнца.
— Это же синьора Коломбо! — воскликнула Брин, указывая на стройную итальянку в белом халате.
— Не может быть!
— Да точно, она. Сколько ей здесь? Неужели она так давно работает в Линдхольме?
— По-моему, тут многие проводят всю жизнь.
— Нет, что ты! Мама рассказывала, что когда она училась, были другие преподаватели. Из наших она знает разве что Эдлунда и Лобо, который ведет спорт и испанский. И кого-то из зимних. Многие создали семьи и уехали.