Совершенно секретно: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Первые преемники Эндрюса и его штаба сидели в Пентагоне[1]{1} в Вашингтоне и знакомились с доставшимся им наследством. Оно предстало перед ними в форме отпечатанных на мимеографе смет и директив. Они примеряли блестящие новенькие шлемы, вооружались автоматическими револьверами, вешали через плечо противогазы. Шепотом они переговаривались о тайне, которая была им доверена, и в холоде весеннего рассвета ехали на аэродром, садились в самолеты и улетали навстречу великим событиям. Они числились под начальством нового главнокомандующего американскими вооруженными силами на европейском театре военных действий, генерал-лейтенанта Джекоба Л. Деверса, и когда они прибыли в Лондон для выполнения возложенной на них исторической задачи, они получили кличку: «Джонни-новички». Любопытно, что тот, кто дал им эту кличку, тоже был американским офицером.

Прозвище «Джонни-новички» дал Джеки Деверсу и его штабу не кто иной, как генерал-майор Баркер, чей полный титул читался так: "Заместитель начальника штаба верховного главнокомандующего союзными силами (имярек)". Для посвященных этот титул, если его расшифровать, говорил о следующих фактах:

1. Что Черчилль и Рузвельт согласились между собой поставить со временем во главе всех английских и американских вооруженных сил на европейском театре военных действий единого верховного главнокомандующего.

2. Что этот верховный главнокомандующий еще не назначен (на что указывало вышеприведенное "имярек").

3. Что в ожидании, пока этот крайне ответственный выбор будет сделан, для верховного главнокомандующего создан штаб и во главе его поставлен начальник штаба, который будет представлять верховного главнокомандующего и говорить от его лица, хотя сам верховный пока еще не существует.

4. Что этот временный штаб — ядро будущей организации — будет объединенным англо-американским штабом, построенным по принципу параллелизма, — с той целью, чтобы обе страны были представлены в нем в равной мере. В британской военной терминологии параллелизм — для данной ситуации — означает, что для каждой должности имеется два работника — один англичанин, другой американец. Один из них, разумеется, должен быть старшим, но принцип паритета восстанавливается путем чередования старшинства в каждом последовательном ранге: в одном будет начальником англичанин, заместителем — американец; в следующем начальником американец, а заместителем — англичанин, и так далее.

Все это можно было с полной ясностью вычитать из титула генерала Баркера, и так как американец Баркер обозначался в нем как заместитель начальника штаба, то следовало заключить, что сам начальник штаба верховного главнокомандующего (имя рек) должен быть англичанином. Что и совпадало с истиной. Начальником штаба был генерал-лейтенант английской службы Фредерик Э. Морган.

Штаб этот был создан еще в марте и был известен под сокращенным названием КОССАК (по начальным буквам)[2]{2}.

К маю КОССАК уже составил первый вариант плана вторжения, и сам Уинстон Черчилль дал ему название "Оверлорд"[3]{3}. Премьер-министр во все время войны проявлял живой интерес к выбору слов для шифрованного обозначения той или иной операции, и этот выбор всегда отражал его личное отношение к ней. Когда разведка впервые начала сообщать о намерении немцев пустить в ход ракетные самолеты-снаряды, Черчилль дал им название «Самострелы», чем подчеркивал примитивность, неуклюжесть и неточность этого оружия. Когда самолеты-снаряды стали более реальной угрозой, их шифрованное обозначение было изменено на «Бодилайн» — термин, хорошо известный всем игрокам в крикет и означающий недозволенный и грубый прием игры. В свое время вся Британская империя была потрясена, когда австралийские крикетные команды впервые начали применять этот прием на международных матчах — в надежде устрашить английских игроков.

КОССАК помещался в Норфолк-хаузе на Сент-Джемс-сквере, у самого Пиккадилли, в двух шагах от Сент-Джемского дворца. «Джонни-новички» обосновались на расстоянии примерно одной мили от них — на Гровенор-сквере, в самом центре Мэйфэра. Гровенор — довольно приятный квартал, менее скученный, чем другие лондонские кварталы; здесь находился дом американского посольства, несколько многоэтажных домов, в которых сдавались квартиры за очень дорогую плату, и несколько особняков. Еще здесь имелся аэростат заграждения, по прозвищу «Ромео», которым ведали одетые в серые штаны девушки из противовоздушной обороны. В ветреную погоду «Ромео» то и дело кружил и мотался в воздухе во время спуска или подъема и заглядывал в окна дома № 48, в котором разместился американский главнокомандующий и его старшие штабные офицеры.

Американцы из КОССАКа уж никак не были «новичками». На наш взгляд, они даже слишком тут обжились. Их пересадили на лондонскую почву, и они созрели на ней в виде совсем уже местных фруктов — каждый в американском мундире из английского сукна, сшитом у лондонского портного, каждый с блестящим знанием английских военных сокращений, у каждого — прикомандированная к нему хорошенькая англичанка-шофер, входной билет в ночные клубы, свой излюбленный кабачок и глубоко внедрившееся чувство неполноценности по отношению к своему английскому коллеге.

Американцы из КОССАКа испытывали это чувство неполноценности не только потому, что находились на чужбине. Дело в том, что год назад, когда американцы приехали в Лондон, они были представителями армии, еще не получившей боевого крещения, — и послали их в штаб-квартиру ветеранов, работавших у себя, в собственной столице, специально для того, чтобы они вошли в эту военную среду и растворились в ней. Если американец сохранял свою индивидуальность и оставался американцем, он не выполнял своей задачи: ему именно полагалось раствориться, усвоить новый стиль работы, английский стиль. Если же он подыгрывался к своим знатным кузенам — а те, кто до сих пор усидел в КОССАКе, очевидно, именно так и делали, — он лишь все больше совершенствовался в роли бедного родственника. Этот процесс отбора и ассимиляции американцев, пригодных для такой роли, протекал в недрах КОССАКа уже довольно долго. Такое впечатление его работники произвели на нас, когда мы по приезде нанесли им, визит.

Я прилетел в Лондон в самом хвосте свиты Джеки Деверса, через неделю после решающего совещания в Вашингтоне. Мы прибыли целой партией, человек в двадцать, и разбрелись по разным отделам в доме № 48 на Гровенор-сквере. Меня направили в оперативный отдел, — вероятно, потому, что в Америке я изучил то немногое, что было известно о смешанном штурмовом эшелоне десанта, а также потому, что я специально просил дать мне возможность изучить какую-либо отрасль военного дела, а не просто использовать мой штатский опыт журналиста для связи с прессой,

В моем отделе таких, как я, — офицеров запаса и в недавнем прошлом штатских, — было немного. После того как вторжение было окончательно решено, европейский театр военных действий приобрел главенствующее значение, и его командование получило право преимущественного отбора офицерских кадров. Поэтому большинство моих товарищей были из окончивших военную академию или во всяком случае из кадровых офицеров. Но опыта у них было не больше, чем у меня, и они чувствовали себя очень неуверенно, когда впервые знакомились с предстоящей им работой. Это было тем более странно, что к этому времени в американской армии уже имелась группа командиров с боевым опытом — как старших офицеров, так и генералов, — из числа тех, которые составляли план вторжения в Африку, а затем и проводили эту успешную операцию. Но вместо того чтобы направить этих людей в Лондон для подготовки главного удара, их оставили в Африке, где им предстояло подготовлять и проводить десант в Сицилию — операцию второстепенного значения.

Из старых знакомых, встреченных мною в Лондоне, первым попался мне один журналист; он только что прибыл и радовался, что поспел вовремя, ибо полагал, что вторжение может начаться в любую минуту. На другой день после встречи с ним я совершил инспекционную поездку в Бристоль для осмотра стоявших там американских войск; именно на них весь мир возлагал надежды, как на ту силу, которая уже этим летом будет штурмовать "европейскую крепость". Оказалось, что вся эта грозная армия состоит из штаба корпуса, имевшего свое местопребывание в самом Бристоле, и одной единственной пехотной дивизии в пятнадцать тысяч человек, расквартированной в его окрестностях. Вид у солдат был столь же аккуратный, — и столь же мирный, как и у полей, по которым они маршировали, приучаясь к походным лишениям в благорастворенном воздухе мягкой английской весны. Выходы в поле практиковались редко и в малом количестве, ибо при маневрах неизбежно вытаптывались посевы, — и не военное министерство, а министерство земледелия решало, для каких надобностей должна быть использована английская земля в эту весну 1943 года.

Опытные солдаты и офицеры все находились на средиземноморском театре военных действий; именно этот фронт пользовался преимущественным вниманием Вашингтона. У нас же, в штабе Джеки Деверса, когда мы приступали к делу, ничего не было в руках, кроме бумажки с приказом подготовить вторжение на континент в кратчайший срок, предположительно к весне 1944 года. Вначале у нас не было даже плана вторжения. Его еще заканчивали и отделывали в Норфолк-хаузе на Сент-Джемс-сквере, и достать его не было никакой возможности.

Единственное, что у нас было, — это распоряжение Совета начальников генеральных штабов, но оно было слишком кратко и дано в слишком общей форме. Именно на первом заседании, когда мы попытались его уточнить и выработать организационную схему, в которой точно определялись бы полномочия и обязанности каждого лица, — мы и получили кличку «Джонни-новички». Для джентльменов из КОССАКа мы, кроме того, были хлопотуны и надоеды, которые грозили нарушить их покой и сломать установившийся порядок навязчивыми расспросами — почему это так и почему это не так — и слишком большим изобилием идей по вопросам, о которых мы имели слишком мало понятия. Все в свое время, отвечали нам, все вопросы разрабатываются. Планы составляются квалифицированными специалистами, которые хорошо знают Ла-Манш и его берега и хорошо знают противника. Вот придет время и начнется выполнение плана. Когда это время придет, нам скажут, и что тогда от нас потребуется, нам тоже скажут.

Все это было довольно резонно, и, нечего отрицать, мы и в самом деле были новичками, в достаточной степени невежественными и наивными. И все же это была полная нелепость. Картина была такая: с одной стороны необходимость колоссального усилия для того, чтобы осуществить вторжение в Европу; с другой стороны — полная неподготовленность союзных войск, находившихся на территории Соединенного Королевства, к какому бы то ни было усилию. Неподготовленность эта выражалась не только в том, что налицо у нас была одна единственная пехотная дивизия, с которой никогда не проводили десантных маневров, — ибо в Англии, по-видимому, не имелось свободных берегов для такого учения. Корни этой неподготовленности сидели глубже — в инертности и равнодушии всех, кого это дело прямо или косвенно затрагивало, начиная от английских генералов с их штабами, до гражданских организаций, ведавших заготовкой и нормированием продовольствия, распределением рабочей силы, реквизицией зданий и территориальных участков. Но когда мы жаловались американским офицерам, уже пробывшим год в Лондоне, они для всего находили оправдание. Что нам оставалось? Телеграфировать в Вашингтон: "Нам тут плохо, мы хотим домой!" — и это всего через какой-нибудь месяц после того, как мы явились, вымытые и прифранченные, в эту новую школу? Мы чувствовали себя очень одиноко.

О сражениях писать легко. Там противник — это нечто осязаемое, его намерения и его силы более или менее поддаются определению. Есть собственные ресурсы, которые можно подсчитать, есть четкая линия, есть план действия. Имеется территория, которую можно занести на карту и затем изучить.

В Лондоне летом 1943 года ничего этого не было, — так казалось нам, американцам. Не было противника, не было разногласий. Была только утонченная вежливость в высших сферах — и полное бездействие. И вместе с тем борьба шла и с каждым месяцем становилась все острей и напряженней. Она разыгрывалась между американцами из штаба генерала Деверса и любым британским официальным лицом, с которым нам приходилось иметь дело. Она разгоралась всегда вокруг одного и того же вопроса: о характере и темпе подготовки к вторжению, готовиться к которому нам было приказано.

Нам не трудно было составить перечень всего, чего мы добивались. Мы должны были организовать вторжение на северный берег Франции, комбинированную штурмовую операцию, базой которой являлся бы южный берег Англии; англичанам и американцам предстояло вместе готовиться к ней, вместе переплывать Ла-Манш и вместе сражаться, плечо к плечу. Нам, стало быть, нужно было следующее:

— Договориться с нашими британскими союзниками о командовании войсками, которые будут осуществлять эту операцию. (Правда, имелась пока еще чисто теоретическая договоренность о том, что со временем во главе обеих армий будет поставлен единый верховный главнокомандующий, — но будет ли это командир, несущий полную ответственность за операцию, или только общий политический руководитель, который переложит ответственность за вождение войск на поле боя на кого-нибудь другого, — и если так, то на кого и в какой ферме?)

— Подыскать и получить в свое распоряжение подходящий участок, на котором можно будет провести окончательную подготовку американских войск.

— Подыскать и получить в свое распоряжение береговой участок, удобный для комбинированных десантных маневров.

— Разработать совместно технику такой комбинированной десантной операции и позаботиться о том, чтобы она была одновременно освоена как британскими, так и американскими войсками.

Составление тактического плана было поручено штабу генерала Моргана, и американский главнокомандующий на европейском театре военных действий не имел права вмешиваться. Но разве для того, чтобы провести все эти мероприятия, нужно было дожидаться, пока план будет закончен? Разве нельзя было уже сейчас:

— Установить, на чем мы будем строить основной расчет — на внезапности нападения, или на такой подавляющей огневой подготовке, что внезапность уже не будет играть роли? Вся проблема снаряжения и снабжения наших десантных войск зависела от ответа на этот вопрос.

— Установить масштаб десанта — сколько войск, и какого рода примут в ней участие? В круглых цифрах. Дело тут было не только в том, больше или меньше войск ввести в бой. Надо было еще обеспечить плавучие средства, надо было построить десантные суда. Постройка их потребует времени и участия американской промышленности.

Не договорившись по этим основным пунктам, ничего нельзя было сдвинуть с места.

Первым препятствием на этом пути являлось то, что среди самих американцев не было единодушия, — за это нам уже никого, кроме себя, не приходилось винить. Генерал-лейтенанта Джеки Деверса назначили главнокомандующим американскими вооруженными силами на европейском театре военных действий и направили в Англию, возложив на него задачу, подготовить к вторжению находящиеся там американские войска. Но Совет начальников генеральных штабов, в своей неизреченной мудрости, еще раньше создал Объединенный англо-американский главный штаб — КОССАК, с американским генерал-майором в роли заместителя начальника штаба, и тоже возложил на него задачу подготовить вторжение, а именно — составить тактический план. КОССАК составлял план, но не имел ни войск для его осуществления, ни полномочий, ни даже главнокомандующего. Тем не менее, в организационной схеме КОССАК являлся высшей инстанцией, как нынешний представитель будущего верховного главнокомандующего (имя рек).

[1] Пентагон — здание военного министерства в Вашингтоне, имеющее форму пятиугольника.

[2] Chief of Staff io the Supreme Allied Commander — COSSAC.

[3] Сюзерен, верховный властитель.