Совершенно секретно: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Военный опыт, накопленный к лету 1943 года, безусловно, говорил против поспешного вторжения в Северо-Западную Европу. Не подлежало сомнению, что в этой операции шансы окажутся на стороне Германии. Предстояло побить германские армии на поле боя, в иных условиях, чем это имело место под Сталинградом и в Африке. До второй мировой войны не было ни одного успешного морского десанта, осуществленного современными, методами ведения войны[11]{11}.

Во время второй мировой войны успеху десантных операций в Африке и Сицилии способствовало удачное начало операций; а кроме того, в обоих случаях армии вторжения встретили лишь слабое сопротивление (со стороны не знающих за кого сражаться французов или уставших от войны итальянцев), либо высадка производилась в незащищенных пунктах побережья (в Африке), либо была использована благоприятная погода (в Средиземном море). А германские укрепления на Атлантическом побережье считались еще более неприступными, чем они оказались на самом деле. Для их усиления в распоряжении противника была рабочая сила и материальные ресурсы целого континента. Поддерживались они авиацией с береговых баз; целые германские армии стояли в резерве и могли быть брошены в любой прорыв.

Поэтому — раз счастье повернулось к нам лицом, и союзники выигрывают войну, — какой благоразумный человек мог высказываться за столь рискованное предприятие, как вторжение через Ла-Манш? В случае провала счастье неминуемо снова отвернется от нас, и Европа потеряет последние проблески надежды. Нам пришлось бы сызнова проводить обширные военные приготовления, а огромные германские армии в Западной Европе, отбив наше наступление, будут брошены против начинающих уставать русских.

Само собой разумеется, что имелись не менее убедительные доводы за вторжение, — американские доводы, которыми руководились Рузвельт и его американские советники.

Суть американских доводов сводилась к тому, что немцев одолеть можно силой и отвагой, и что небезопасно оставлять им свободу действий в их злонамеренных планах, охватывающих целый континент. Это был здравый аргумент, даже вне зависимости от гуманистических побуждений положить конец страданиям многомиллионного населения Европы. Он подкреплялся соображениями, о которых уже была речь: Франция — ближайшая к Америке территория, оккупированная противником; если мы откроем фронт во Франции, для его снабжения понадобятся только укороченные рейсы через Атлантический океан, — а это очень важно, потому что наша вторая война, в Тихом океане, замирает из-за недостатка судов. Наша воля к войне, в соответствии с национальным характером американцев, целиком зависела от быстрого успеха. Она требовала решительной и скорой расправы с врагом. Ведь после войны в Европе нам придется еще довоевывать на Востоке.

Такова была позиция американцев, и она, в конечном счете, восторжествовала. Но англичане никогда полностью не мирились с ней. Много раз они официально соглашались с нами, — но немедленно начинались какие-то махинации, которые сводили на нет нашу победу. К декабрю 1943 года стало ясно, что это не простая догадка, а что таковы факты. Все подтверждало это: именно такая война шла между нами и англичанами.

Американский офицер в Лондоне, естественно, задавал себе вопрос: почему англичанам так везет в этой войне? По всем материальным статьям людские ресурсы, деньги, военное снаряжение — мы были главными партнерами. И на конференциях союзников наша точка зрения всегда побеждала. Почему же мы, американцы, никак не могли добиться выполнения принятых решений?

В общих чертах ответ заключался в том, что в борьбе между силой, энергией и невежеством молодости, с одной стороны, и умом, опытом и упрямством старости, с другой, старость часто одерживает победу. Мы платились за свою молодость. Наша задача требовала теснейшего сотрудничества с иностранной державой, а мы к этому были совершенно неподготовлены. Не только мы, «Джонни-новички», но все американцы — и дома, и за границей.

Американцы были более сведущи в военной науке, чем их английские коллеги, — но полные неучи по части дипломатии, парламентской процедуры и аргументации. Мы были беспомощны в дебатах с англичанами, — многие видели их впервые в жизни, — а англичане не похожи на нас, американцев, и делают все по-своему, не так, как мы. Между тем наши английские коллеги располагали значительным контингентом военных и штатских, обладающих интернациональным политическим опытом, из среды которых они набирали команду для игры с нами. Они привыкли иметь дело с иностранцами и умели добиваться своего — в собственной империи, как, например, с канадцами и австралийцами, а также с иностранцами за пределами империи. У них за плечами был вековой опыт. Мы же, в сущности, не имели никакого.

Но у англичан были и более конкретные преимущества перед нами. По моему мнению, их важнейшим преимуществом был контроль над информацией, на основании которой принимались решения.

Решения на "исторических конференциях" полностью зависели от информации. Мы не могли тягаться с англичанами, во-первых, в подаче материала; а во-вторых, что гораздо важнее, — в обеспечении сведений из первоисточников и в их анализе.

Для ведения войны необходимы два вида информации: сведения о противнике и сведения о собственных ресурсах. Во всем, что касалось европейского театра войны, англичане имели на 100 % непроницаемую, герметически закупоренную монополию на разведку противника; эта монополия была официально признана на одной из первых конференций Совета начальников генштабов; решением конференции ответственность за разведку противника в Европе возлагалась исключительно на англичан. Сколько дивизий у немцев? Какова их численность, какова их боеспособность в том или ином случае? Сколько танков производит Германия, сколько самолетов выпускает в месяц, где расположены действующие аэродромы? Каковы германские запасы нефти? Талантливый ли генерал фон Клюге? Что представляет собой германская линия укреплений на Атлантическом берегу? Во всех этих вопросах единственным авторитетом были англичане. Они были единственным и непререкаемым авторитетом потому, что о нашей военной разведке на континенте и говорить не стоило, а у англичан такая разведка была, и притом образцовая.

Были, кроме того, известные области английской разведки, куда мы и вовсе не имели доступа. Об этом не распространялись, и на прямой вопрос англичане всегда отрицали это, но я категорически утверждаю, что среди англичан циркулировали документы, помеченные только им известным грифом. Этот гриф означал: "Только для английских офицеров". Английская разведка руководствовалась здравым и остроумным принципом, согласно которому лучший способ сохранить тайну — это открывать ее на девяносто процентов и таким образом, чтобы ваши оппоненты думали, что они знают все. Когда ваши оппоненты думают, что они все знают, их легко уговорить успокоиться на этом, удовлетвориться тем, что есть, и больше не приставать. Этот принцип они применяли и к нам. Они ничего от нас не скрывали — по видимости. На самом же деле изрядный запас информации они оставляли при себе, и доступ к нему имели только избранные английские офицеры.

Разведка всегда была; главным козырем Британской империи. Когда дела англичан были так плохи, что хуже некуда, их спасала английская разведывательная служба. После Дюнкерка Англия существовала только за счет "ловкости рук" — скрывая свою слабость от немцев, умело блефируя незначительными силами. Всем этим она была обязана мастерству английской контрразведки — бесспорно, самого активного из основных отделов британского генерального штаба.

Имея монополию на информацию, англичанам ничего не стоило, особенно в начале нашей совместной работы, вывести из любого военного уравнения желательный им ответ; все зависело от значения, которое они придавали самому существенному из неизвестных данного уравнения, а именно: возможностям противника и его намерениям. Например, в течение всей войны английская разведка систематически преуменьшала производственный потенциал Германии и, таким образом (при поддержке со стороны командования американскими воздушными силами), отстаивала точку зрения, что вторжение во Францию излишне, — бомбежка немецких городов «скоро» заставит Германию стать на колени.

Самым выдающимся, вкладом в военные архивы можно считать фантастический план, известный под названием «Ранкин», автором которого был один из стратегов КОССАКа. Этот план предусматривал продвижение в глубь Германии на случай ее внезапного крушения. Через месяц после того, как в Вашингтоне было принято «окончательное» решение пересечь Ла-Манш, стратеги КОССАКа представили письменный доклад — разумеется, основанный исключительно на информации английской разведки, — о том, что крушения Германии надо ждать со дня на день и поэтому следует уделять «Ранкину» больше внимания, чем «Оверлорду».

Английская разведка не только преуменьшала способность Германии вести войну, но срывала план вторжения еще и тем, что преувеличивала мощность германских укреплений на французском берегу Ла-Манша. Немецкие генералы, взятые в плен в конце войны, характеризовали нашу тогдашнюю оценку германских береговых укреплений как победу немецкой пропаганды.

Лишь после того, как американская армия много месяцев провоевала во Франции, она приступила к созданию организации, которая могла бы снабжать ее командование информацией о противнике на основании собственных источников. Но в то время не только вся работа конференций союзников, но и все решения, касающиеся европейского театра, которые принимались в промежутках между конференциями, зависели от английской разведки.

Что касается объединенных ресурсов союзников, то англичане имели такую же абсолютную монополию на информацию относительно их вклада в общее дело, их ресурсов и возможностей. Они установили правило, по которому их оценка собственных возможностей обсуждению не подлежала. Другими словами, если англичане заявляли, что они могут выставить к такому-то сроку двенадцать дивизий и ни на одну больше, то, значит, кончено. Мы могли считать, что, перегруппировав свои силы, англичане сумели бы увеличить армию метрополии за счет гарнизонов в отдаленных частях империи; если американцы высказывали эту мысль — разговор был короткий. Это — их личное дело. Такая же ситуация получилась в начале войны, когда им заблагорассудилось сосредоточить в Англии истребительную авиацию в ущерб средиземноморскому театру или отказаться от дневных бомбежек в пользу ночных, для чего они полностью реорганизовали обучение своих летных кадров и переделали производственные программы.

Такое положение вещей обеспечивало англичанам абсолютный контроль над тремя четвертями всей информации, на которой строились совместные стратегические решения союзников; они контролировали всю информацию о противнике плюс половину информации о союзниках.

Они пошли еще дальше: в то время как английская оценка собственной военной мощи считалась бесспорной, англичане оставляли за собой право оспаривать наши оценки наших возможностей. Они притязали на это право, ссылаясь на больший опыт, и получали это право — по крайней мере, в отношении оценки сухопутных сил и авиационных возможностей США. Американский военно-морской флот склонен был считать, что это — его личное дело.

Не следует думать, что англичане, сидя против нас за столом совещаний, говорили нам: это у вас есть, а того-то нет, это вы можете, а того не можете. Вместо этого, они пользовались своим признанным правом доказывать, спорить, убеждать. Но в тяжбе о дневных и ночных бомбежках они этим не ограничились. Сначала они постарались уговорить нас согласиться с их ночной программой, потом стали убеждать нас проводить наряду с дневными и ночные бомбардировки, и, наконец, увидев, что Арнольд продолжает твердо придерживаться своего мнения об эффективности дневных налетов на Германию, они сделали попытку обойти его: в Америку был послан офицер со специально подобранной серией фотоснимков для воздействия на кабинет Рузвельта, — а также на его супругу и друзей, могущих повлиять на президента, — чтобы заставить его отменить решение своего начальника генштаба военно-воздушных сил.

В кругу некоторых американских высших офицеров было принято каждый раз, когда нам не удавалось настоять на своем, обвинять Рузвельта в предательстве. Консервативные настроения, довольно распространенные в высших военных кругах США, порождали недоверие к Рузвельту — инициатору "нового курса", и в этих кругах господствовало убеждение, что Черчилль третирует президента Соединенных Штатов, как малого ребенка. Все факты свидетельствуют о противном.

Вспомним те преимущества, которые англичане имели перед американцами. В их руках был контроль над фактическим материалом, служившим основой для принимаемых решений. Положение ветеранов, принесших много жертв на алтарь войны и постигших военную премудрость в школе сурового опыта, преисполняло их чувством морального и духовного превосходства над своими партнерами. Принимая все это во внимание, я удивляюсь не тому, что Рузвельт пользовался недостаточным авторитетом, а тому, что этот авторитет был так велик.

Теперь мы вплотную подошли к главе о личностях. Рузвельт, еще раньше, чем он согласился на создание Совета английских и американских начальников генштабов как единого органа, самостоятельно принял решение о том, как он будет вести войну, которую ему навязала история. Он решил выбрать своих военных советников сразу и стоять за них. Он поручил высшее командование людям, еще ни разу, не руководившим; боем во второй мировой войне. Он дал им carte blanche. Линкольн неуверенно, ощупью подбирал своих полководцев в Гражданской войне; генералы Вильсона пришли к шапочному разбору, англичане и французы слишком долго воевали без них, да и армия Першинга не имела ни опыта, ни снаряжения (артиллерию ей пришлось призанять, а своей авиации и вовсе не было). Но Рузвельт выбрал Маршалла, Арнольда и Кинга, раз и навсегда отдал им свое доверие и никому, ни в Америке, ни за границей, не позволял критиковать их действия.

Говорят, адмирал Кинг, открывая первое заседание Совета, начальников генштабов, заявил напрямик, что он служил под английским командованием в ту войну и желал бы дать понять, что этого больше не случится ни с ним и ни с одним из его кораблей. Англичане в течение нескольких лет искали средство дискредитировать Кинга или убедить Рузвельта заменить его более покладистым начальником штаба военно-морского флота. Рузвельт ни разу не поколебался, ни в своем доверии, ни в своем расположении к Кингу.

Столкновения между генералом Арнольдом и командованием королевскими военно-воздушными силами начались вскоре после вступления Америки в войну, а именно, — как я уже упомянул, — по вопросу о том, возможно ли прицельное бомбометание при дневных налетах на Германию. Англичане пускались на всевозможные уловки, чтобы как-нибудь уговорить Рузвельта, наперекор генералу Арнольду, перевооружить и переобучить нашу тяжелую бомбардировочную авиацию для ночных налетов, с тем чтобы включить ее в состав британских ВВС, которые перешли на ночные бомбежки после того, как дневные налеты на Германию стали обходиться слишком дорого. Арнольд не уступал и ввел новый тип истребителей дальнего действия для сопровождения "летающих крепостей" в боевое задание. Кроме того, он отстоял автономию американских воздушных сил в Англии. Во всех своих действиях он неизменно пользовался полной поддержкой Рузвельта.

Поведение Маршалла было менее ясно. Нет никаких сомнений, что, как говорил Гопкинс, Маршалл обсуждал с Черчиллем вопросы, касающиеся сухопутных сил, как равный с равным, не в пример другим генералам и американской и английской армии. Но почему-то он был менее бдителен и менее напорист, отстаивая точку зрения американских сухопутных сил, чем Арнольд и Кинг, когда речь шла о флоте и авиации. Быть может, это объясняется тем, что Маршалл, типичный образец хорошего американского офицера-кадровика, был честен, настойчив, глубоко патриотичен, но в то же время несколько ограничен и наивен и отказывался верить, что кто-нибудь, кого он знал лично, мог с ним хитрить. Как бы то ни было, но Маршалл далеко не так зорко, как Арнольд и Кинг, видел все те лазейки, которые имелись в нашем смешанном предприятии, и при помощи которых один компаньон мог брать верх над другим не в открытом споре лицом к лицу — за столом совещаний, а совсем иными средствами. Скажем прямо — с Маршаллом частенько не считались.

Так или иначе, все говорит за то, что Маршалл испытывал лишь некоторое смущение и легкую досаду, наблюдая ход событий 1942 и 1943 годов и видя, что главные военные усилия вооруженных сил союзников в Европе систематически направляются на средиземноморский театр военных действий, причем непременно сейчас же после того, как Рузвельту удавалось договориться о направлении главного удара через Ла-Манш.

Если бы Маршалл, как предсказывал Гопкинс, сам занял пост Союзного верховного главнокомандующего, последующие главы истории завоевания Европы, быть может, в значительной степени выглядели бы иначе. Лицом к лицу со своими оппонентами Маршалл не сдавал позиций. Но пост этот занял другой человек, — и о нем будет особый разговор, для которого нужно вернуться назад и бросить последний беглый взгляд на ту кампанию, с которой начался наш поход по ту сторону Атлантического океана.

[11] В августе 1942 года десантные войска (коммандос), состоявшие главным образом из канадцев, под командованием адмирала Маунтбэттона, пересекли Ла-Манш и захватили сильно укрепленный порт Дьепп. Они выгрузили на берег танки, продвинулись с боями на несколько миль в глубь страны и удерживались на континенте в течение почти двадцати четырех часов. После этого остатки коммандос пробились обратно к своим судам и возвратились в Англию. Они понесли чрезвычайно тяжелые потери людьми — и открыли военную дискуссию, которая с переменным ожесточением велась с момента дьеппского рейда до победоносного вторжения в Нормандию в июне 1944 года.