С.Л.О.Н. Соловецкий лес особого назначения: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Начальник пункта. Таковы не только чекисты-надзиратели, но и вся СЛОНовская администрация. Есть в СЛОНе некто Головкин Петр. Одно время он занимал должность начальника пересыльного Кемьского пункта, потом был помощником начальника тогдашнего 1-го отделения СЛОН (теперь 4-ое отделение на о. Соловки); в настоящее время он исполняет обязанности начальника Мурманского отдельного пункта, входящего в состав 3-го отделения СЛОН. До службы в СЛОН Головкин работал в комендатуре Лубянки 2. В период моего знакомства с ним, он был душевно ненормальным и вдобавок алкоголиком. Не проходило дня, когда бы Головкин не был «вдрызг» пьян. Как он «правит» сейчас в Мурманске, я не знаю; но как он правил в Соловках, когда был там помощником начальника 1-го отделения, об этом могу кое что рассказать.

Напившись пьяным, он любил делать «обход рот». Если, бывало, командир роты не скомандует так, чтобы «в окнах стекла дребезжали» — РРРРОТТА СМИРРРНОООО! —беда! Такого командира роты Головкин снимал с занимаемой им должности и отправлял работать в лес. Если ему на глаза попадался какой-нибудь «каэр» — беда этому «каэру». Какой у тебя срок? — спросит Головкин. — «Десять лет, гражданин начальник», ответит тот. — Значит ты десять лет»... (страшная площадная брань)… прожил лишнего» скажет Головкин и тут же распорядится: — «Командир роты, поредай мое приказание в стол нарядов, чтобы эту сволочь отправили в лес». Каждое посещение Головкиным рот давало крикушнику десятки ни в чем неповинных людей. Заключенные острова уже знали Головкина и поэтому, как только он появлялся в Кремле, прятались, кто куда мог, чтобы не попасть ему на глаза, а потом в карцер или в лес. Особенно он не любил почему то артистов соловецкого театра. Десятки раз они сажались им в крикушник. Войдет Головкин потихоньку в театр, когда артисты делают репетицию, а те не заметят его секретнаго прихода и не встанут, потому что никто из них не скомандует: «Встааать»! —«Тридцать суток карцера каждому» — распорядится Головкин. И сидят в карцере. Во время репетиций выводные приводят их из карцера в театр, а кончится репетиция — ведут обратно в карцер... Как то раз Головкин явился в пьяном состоянии в ИСО и, с обычным «матом», говорит: «Эти... (ругань)... артисты плохо играли: моя жена сказала, что им только на ярмарочных балаганах играть. Посадить их всех в карцер на тридцать суток!» Я осторожно заметил, что играли артисты плохо потому, что их привели на сцену из карцера. — «А что же, из гостинницы на автомобиле прикажете, товарищ Карпов, привозить их?»...

Однажды, получив за ежедневное пьянство от комъячейки выговор, Головкин приказал своему вестовому из «стукачей»: «Как только я напьюсь пьяным, — вяжи меня, тебе за это ничего не будет». Верный вестовой исполнил это приказание своего хозяина, но на другой же день Головкин посадил его на тридцать суток в карцер, а потом приказал отправить на штрафную лесозаготовительную командировку.

Начальник ИСО. Вот еще высокий администратор СЛОНа — начальник ИСО Борисов. Он жил в 4-х километрах от Соловецкого Кремля, в так называемом «био-саду». Ежедневно Отдел Труда посылал Борисову на квартиру 3-х заключенных из 13-ой роты для пилки и колки дров. На этих дровах прислуга Борисова, тоже из заключенных, варила ему обед, топила печи в 4-х комфортабельно обставленных комнатах его квартиры и нагревала ванну, которую Борисов принимал ежедневно. Вставая утром, Борисов садился за богатый стол, завтракал, то и дело опрокидывая в рот рюмки коньяку высшего сорта; потом садился в шикарные сани, и кучер из заключенных мчал его на лучших СЛОНовских лошадях в Управление.

Однажды утром он приехал очень расстроенный. Как сейчас помню, влетает он, уже пьяный, в одну из комнат, где работали сотрудники ИСО, и заплетающимся языком говорит: — «Сегодня утром прислуга мне сказала, что шакалы дровосеки, пока носили в кухню дрова, украли целое кило сала и буханку хлеба. Залкинд! Сейчас же арестовать шакалов 13-ой роты и рассадить, в карцер, в глиномялку и в следизолятор! Выяснить —кто украл и доложить мне!

Всегда ревностный работник ИСО, Залкинд арестовал из 13-ой роты 60 человек и начал выяснять, кто украл сало и хлеб. Никто не сознался и не выдал другого. Тогда все 60 человек были отправлены, в сопровождении конного конвоя, на командировку «Овсянка», за 20 километров, где они, по предписанию Борисова, не медленно по прибытии должны были выполнить полуторного размера урок и сейчас же вернуться обратно. Конвоировавшие их конные чекисты рассказывали, помню, в ИСО, что они полдороги гнали «шакалов» бегом; что сейчас же по приходе на «Овсянку» их поставили на работу и целые сутки безвыходно продержали в лесу, пока те не выполнили заданный урок; что потом, немедленно после работы и опять бегом, гнали с «Овсянки» обратно в Кремль. В Кремле их снова принялись допрашивать. Но и этим допросом Залкинд не мог выяснить виновных. Тогда все 60 человек, сейчас же после допроса, опять были отправлены на «Овсянку». Оттуда они уже не вернулись.

Начальник лагерей. В заключение — о главном лице СЛОНа, — о бывшем начальнике лагерей Эйхмонсе. Был я с ним однажды в гончарной мастерской, Эйхмонс, как обычно, был в пьяном состоянии. Взял, помню, он в руки глиняный кувшин, надел его на руку и спрашивает одного из рабочих,- поляка:

— «Как это называется?»

— «Кувшин, гражданин начальник», — а сам трясется как осиновый лист: боится попасть в карцер или на лесозаготовительные работы.

— «Так точно, — это кувшин, гражданин начальник», — отвечает поляк.

— «Заведующий! Снять эту сволочь с работы в мастерской и передать в отдел труда мое распоряжение, — направить его на «Овсянку», а сам так хватил этого поляка кувшином по голове, что кувшин разлетелся в дребезги и один из осколков попал по голове и мне.

Что было с этим поляком на «Овсянке», — не знаю. Родители его живут в Польше, в г. Львове, где они имеют колбасный завод. Примерно в двух километрах от монастырскаго Кремля, на острове построен механический кирпичный завод. Строили его «заключенные по заказу» инженер Холодный и техник-механик Дмитрак, Владислав Васильевич. На завод приехал однажды Эйхмонс — посмотреть как идут работы. Я в это время тоже случайно был на заводе. Когда Эйхмонс подъехал к заводу, одна семнадцатилетняя заключенная как раз просила Дмитрака назначить ее на какую-нибудь другую работу в виду того, что она имела одну ногу короче другой, была низкаго роста и не могла стоять у резательного станка, где ее заставили работать. Пьяный Эйхмонс, услышав просьбу калеки-девушки, приказал немедленно отправить ее в карцер, для направления затем на шесть месяцев в женский штрафной изолятор на Заячьих островах, в пяти километрах от острова Соловки. Оттуда она много раз писала просьбы о помиловании, но Эйхмонс всякий раз отклонял их.

Пособники. Когда СЛОНовский саморуб отрубает себе пальцы и кисти рук или ступню, он делает это потому, что надеется спасти свою жизнь. Он ошибается в своем рассчете и обычно гибнет ускоренно, но движется он именно этим — он борется за жизнь. Другие заключенные строят свои рассчеты более правильно, прибегают к иным средствам, но руководятся в конце концов тем же глубочайшим и сильнейшим для всего живого стимулом — борьбы за жизнь. Условия, которые созданы коммунистами в России, так страшны, что и средства самоспасения оказываются, как правило, тоже страшными. Общая жизнь в России под чекистским режимом на воле рождает предателей — Рамзиных, а та же жизнь в СЛОНе выдвигает среди заключенных «пособников» для чекистов из ОГПУ и Управления СЛОНа: всех этих «стукачей» (доносчиков), десятников, нарядчиков, производителей работ и всех вообще «строителей», вплоть до того врача, который с болью сердца и нервным покусыванием губ ставит на Поповом острове, при «врачебном осмотре» вновь прибывших, в четвертую категорию по трудоспособности людей, заведомо не способных к физической работе. Все они «и рады бы помочь, но...» Им всем остается помогать ОГПУ и СЛОНу физически уничтожать врагов коммунизма, превращая их в экспортный лес, или... «загнуться» самим. Вероятно, никогда в истории человечества эта борьба за жизнь не принимала таких ужасных форм, как в нынешней России и в особенности в СЛОНе. Приведу три примера из жизни трех лиц, заключенных в СЛОНе.

Героем перваго является инженер-электрик Семен Осипович Пинскер. Он был прислан на о. Соловки незадолго до закрытия навигации 1928 года. К его делу для начальства лагерей было приложено предписание: содержать исключительно на тяжелых физических работах. При этом же деле имелась справка от врачебной комиссии, отнесшей Пинскера во 2-ю категорию по трудоспособности — он был инвалид. С Пинскером я находился в близких отношениях и видел сам, что он на самом деле инвалид: это был 55-тилетний, уже дряхлый старичек. Однако, это не избавило Пинскера от обязанности принимать лекарства по рецепту ОГПУ; его действительно поставили на тяжелые физические работы...

За что он заслужил такую немилость у петроградского ОГПУ — не знаю. Перед арестом он служил в одной петроградской частной конторе по патентным делам в качестве консультанта по техническим вопросам и переводчика с английскаго языка на русский. Петроградское ОГПУ решило ликвидировать эту контору, как «экономически-вредительскую». Владелец конторы (фамилию его я, к сожалению, забыл) и несколько человек служащих конторы были расстреляны, а Пинскер вместе с оставшимися в живых были сосланы в СЛОН; срок наказания у Пинскера был десятилетний, а статья предусматривала «экономическую контрреволюцию»; последняя выражалась, очевидно, в том, что Пинскер служил в конторе, имевшей связь с заграничными техническими кругами.

ИСО СЛОНа, проводя в жизнь директиву петроградского ОГПУ, прописало Пинскому и свой собственный рецепт, на основании имеющейся у него общей директивы своей матери Лубянки 2: за то, что Пинскер на предложение СЛОНовского эксплуатационно-производственно-коммерческого отдела, отказался по болезни работать на «электро-предприятиях» СЛОНа, его с Попова острова срочно направили на о. Соловки и поместили в смраднейшую 13-ю карантинную роту: а потом, когда он там изголодался, набрался вшей, изнервничался, когда его командир роты, психически больной чекист Чернявский тысячу раз «обложил» невероятной бранью и не раз «дал в морду», Пинскера перевели в так называемую 14-ую запретную роту. Здесь, кроме всего того, что он терпел в тринадцатой роте, Пинскер еще должен был ходить в уборную под наблюдением конвоира-дневального. А это было не просто: Пинскер должен был спуститься по узенькой и темной лестнице со второго этажа 14-й роты, протолкаться через битком набитых заключенных в первом этаже, стать в очередь и ждать от нескольких минут до часа своего срока; дальше он должен был опять спускаться по длинной каменной лестнице во двор Кремля, пройти сто метров до вонючей «центроуборной», оправляться на глазах дневального—конвоира и выслушивать от него площадную брань, которой он понукал его оправляться «пулей»... Пинскер должен был жить на трехстах граммах черного сырого хлеба, получать из грязного ушата горячую воду, в которой варилось пшено, и стоять за получением этого «обеда» в длинной предлинной очереди грязных, вшивых, полуголых, а то и совершенно голых заключенных — стоять, может быть, пятьсот пятидесятым в очереди (в 14-й роте в то время было 550 человек заключенных — «запретников»).

Мне часто случалось говорить с Пинскером, когда он находился в 14-й роте. Это был милый человек и большой шутник; рассказывая, любил употреблять канцелярские выражения — «вышеупомянутый», «вышеизложенный», «нижеисходящий». Позднее, когда он вырвался из 14-ой роты и жил в сносных условиях, он рассказывал, как ходил в «вышеупомянутую центроуборную», с «вышеизложенным дневальным-конвоиром» и как тот кричал ему «нижеисходящее» — «вылетай пулей» с «вышеизложенными мать-перемать».

Вспоминая все это сейчас, я смеюсь сквозь слезы: 55-тилетняго интеллигентного, образованного человека помещают в такие условия, где люди неизбежно становятся психически ненормальными; его каждочасно «кроют» матерной бранью, бьют кулаком по лицу, а иногда по голове черпаком, который служит для раздачи обеда и представляет собой грязную, никогда не моющуюся палку с привязанной к ней ржавой консервной банкой...

Помню, Пинскер рассказывал мне; «Стою я, Николай Игнатьевич, в вышеупомянутой очереди, позади вышеупомянутого «адама» (т.е. буквально голого) Гаврилова, а у самого ноги от работы так устали, что еле держусь. «Товарищ Гаврилов. говорю, возьми мне обед. «Нет, говорит, товарищ инженер, я боюсь: вчера своему приятелю хотел взять обед, а меня раздатчик так по голове черпаком стукнул, что и сейчас голова болит. Извините, говорят, не могу». Если бы я был 550-ым, я бы вовсе не стал получать обеда, не хватило бы сил. Но впереди меня было только человек полтораста, и я решил дожидаться. Этот вышеупомянутый Гаврилов под обед имел только консервную- банку; вот раздатчик стал наливать ему «нижеисходящий» обед, а в обеде в тот день были, как на беду, маленькие кусочки брюквы; один или два кусочка брюквы и попали мимо консервной банки. Вышеупомянутый шакал Гаврилов бросился поднимать с полу, а раздатчик так тарарахнул его черпаком по голове, что и я, сам не знаю почему, невольно пригнулся к полу. А раздатчик подумал, наверное, что и я, как вышеупомянутый шакал полез за брюквой, он и меня тарарахнул по голове так, что я собственно — принадлежащим мне брюхом расстелился на нижеисходящем полу».

Промучив Пинскера четыре месяца на физических работах и в 14-эй роте, ИСО решило, что теперь он уже не будет по слабости отказываться от работы по специальности и работать будет «на ять». ИСО не ошиблось: когда эксплуатационно-производственный отдел предложил ему принять должность заведующего соловецкой электрической станцией, он согласился с радостью. Так укрощает ИСО тех заключенных высококвалифицированного труда, которые по тем или иным побуждениям не хотят поступать на ответственные СЛОНовские должности.

В мае 1930 года я встретил Пинскера уже в Кеми.

— Ну как вы, вышеупомянутый Семен Осипович, чувствуете себя? — спросил я его.

—Теперь много лучше, чем бывало в 14-ой роте: живу в комнате, где только три человека и получаю 9 рублей 29 копеек в месяц, т.е. усиленный паек. Здоровье, правда, очень неважное, а работы много: и теперь заведую всеми электро-предприятиями Кеми и Попова острова.

Теперь уже Пинскер за это место держится, как чорт за грешную душу, ибо иначе будет ему в СЛОНе «загиб Иванович», как говорят чекисты.

— Пинскер еще хорошо отделался, другие «пассивно-сопротивляющиеся» (их, правда, в СЛОНе единицы) — попадают на штрафные командировки и там выполняют СЛОНовские уроки на 300-х граммах хлеба. На острове Соловки я знал одного инженера, Крухлинга, — его ИСО взяло в такой оборот, что вряд ли он сейчас жив. Чекистам показалось, что Крухлинг может работать лучше, чем он работал; за это его сняли с работы на механическом заводе и послали на штрафную командировку «Овсянка»,

— Второй пример относится к, Френкелю. Он прибыл на остров Соловки в начале 1926 года. Срок наказания у него был 10 лет, а обвинение — шпионаж в пользу Турции. Френкель прибыл с рецептом ОГПУ: «Содержать исключительно на тяжелых физических работах и в запретной роте». Когда ИСО СЛОНа прижало его так, что ему грозил верный «загиб Иванович», Френкель, как умный еврей, предложил Управлению СЛОН комбинацию: — «Я, писал он в своем заявлении на имя начальника СЛОНа не только не занимался шпионажем в пользу Турции, государства, с которым я ничего общаго никогда не имел, да и принципиально иметь не хочу, — а наоборот, я всегда стоял на советской платформе и все мои действия и мысли были направлены в пользу единственной в мире социалистической республики... У меня, гражданин начальник, в Москве есть 50.000 рублей. Я хочу их отдать Управлению лагерей на расширение лесозаготовительных работ, а сам был бы рад работать из всех сил на благо социалистического строительства, где бы вы не приказывали»... Рассчет Франкеля оказался метким. Коллегия ОГПУ комбинацию товарища Френкеля приняла, и Френкель был назначен на должность начальника эксплуатационно-производственно-коммерческого отдела управления лагерей. Френкель оказался «честным» человеком и работал для СЛОНа «на ять»: СЛОНовские лесозаготовительные и другие командировки росли не по дням, а по часам; Френкель выстроил СЛОНу хороший механический кирпичный завод на острове Соловки; построил СЛОНу прекрасный двухэтажный дом в г. Кеми (там в настоящее время находится УСЛОН) — одним словом, Френкель очень много сделал для СЛОНа. Правда, и ОГПУ для него очень много сделало: вместо десяти лет Френкель просидел только три года, а после освобождения ОГПУ назначило его директором по снабжению войск ОГПУ и частей пограничной охраны ОГПУ, где он работает и по сие время.

Так ОГПУ заставляет своих граждан «добровольно» работать на себя. ОГПУ знало, что Френкель хороший делец и от него много можно взять. А как взять? — очень просто. Пришили человеку шпионаж в пользу Турции, который ему и во сие не снился, дали десять лет заключения, посадили в 14-ю роту и создали перспективу неминуемой смерти. А Френкель, как и дневальный, как и нарядчик, как все те заключенные, которые являются винтиками СЛОНовского управленческого аппарата, хотел жить... Френкель поэтому погубил десятки тысяч заключенных, но уцелел сам. На одной только постройке Кемь-Ухтинского тракта погибло по вине Френкеля 24.000 заключенных. Френкеля все заключенные боялись больше, чем чекистов-надзирателей. Когда Френкель объезжал командировки, все дрожали, как осиновые листы. Если работы на командировке шли медленно, Френкель немедленно отправлял рядовых заключенных на штрафные командировки, а заключенных из администрации (десятников, производителей работ, инженеров, техников) — снимал с занимаемых ими мест и отправлял на работу в лес.

Управлением СЛОНа Френкелю было дано право сажать в карцер, отправлять на штрафные командировки, в штрафные изоляторы, и Френкель своим правом пользовался без удержу. Люди «загибались» десятками тысяч.

Мой третий герой — Иван Федорович Селецкий. Он прибыл в СЛОН в 1926 г. Срок наказания у него был тоже десятилетний, а его преступление состояло в том, что он при царской власти был начальником одной из пересыльных тюрем в Сибири. Согласно писаным советским законам, И. Ф. Селецкий наказанию по давности преступлении не подлежал, но советские законы «что дышло — куда повернул, туда и вышло».

Селецкого ИСО прижало еще хуже, чем Френкеля: он был на лесозаготовительных работах и уже глядел в глаза «загибу Ивановичу». Тогда Селецкий, как и Френкель, написал начальнику Лагерей Эйхмонсу заявление и в нем сообщил, что он «сам за них зубами грызться рад». Эйхмонс, с согласия спецотдела ОГПУ, назначил Селецкого уполномоченным по лесозаготовкам на о. Соловки. Селецкий не «волчьей клятвой» утверждал, что он за них с другими грызться рад, — нет! Он работал честно и больше чем «на ять». Иван Федорович не жалел «ни костей лошадей, ни костей людей». Он до того доработался, что боялся показаться лесорубам в лесу. ИСО учло это обстоятельство и попросило начальника лагерей выдать Ивану Федоровичу револьвер. Эйхмонс эту просьбу удовлетворил, в привой руке револьвер, а в левой «дрын», — вот в каком виде показывался в лесу лесорубам И.Ф. Селецкий.