С.Л.О.Н. Соловецкий лес особого назначения: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Три месяца каэры ходили в упряжке. Три месяца Бурак подгонял их дрыном. А потом, когда на «Овсянке» освободились места, когда работавшие там каэры ушли в ту яму, которую мне показывал Банька Потапов, весь гуж-транспорт был отправлен на «Овсянку». Там и они постепенно сошли в потаповскую яму.

Ссылка. Как и за что крестьяне, в свили с коллективизацией сельского хозяйства, попадают на принудительные работы в СЛОН, а их семьи — в ссылку на поселение? Передам свои личные впечатления о том, как крестьян везут на поселение и как они там живут. Для примера беру ссыльных на Хибинских апатитовых залежах, что северо-восточнее разъезда Белый, Мурманской железной дороги, примерно в верстах 30-ти южнее г. Мурманска.

Ранней весной 1930 года по Мурманской ж. д. было отправлено на Хибинские апатитовые залежи 18 эшелонов с крестьянскими семействами. Мне, как представителю ИСО, приходилась встречать эти эшелоны на станциях Кемь и Кандалакша и присутствовать при отправлении их дальше.

Представьте себе эшелон в 32-35 товарных вагонов. Все вагоны битком набиты стариками, женщинами и детьми — малолетними и грудными. Двери и люки вагонов наглухо закрыты и на станциях, через которые эшелон проходит, никто не подозревает, какого рода груз перевозится в этих вагонах.

Когда наступает ночь, чекисты из ИСО с фонарями приходят к вагонам, лезут в них и начинают делать поверки. Сколько раз приходилось наблюдать: чекисты раскрывают двери вагона, а навстречу им несутся из вагона истерические крики и отчаянный плач женщин и детей. Случалось иногда, что в темноте и тесноте задавлен ребенок, мать рыдает, спрашивает куда теперь ей деть ребенка; чекисты не обращают на нее никакого внимания.

В пути следования ссылаемые стоят на ногах, ибо такая теснота, что им нельзя ни лечь ни сесть; едут в совершенной темноте без ламп и свечей; в холоде, так как печей в вагонах нет. На разъезде Белый, где из вагонов высаживают для отправки пешком на апатитовые руды, приходилось наблюдать, как чекисты-надзиратели 5-го отделения СЛОН, расположенного в районе Хибинских апатитовых руд, кричат всем этим женщинам, старикам и старухам: «Вылетай из вагонов пулей! Стройся в четверки»! Матери тщетно заявляют, что их дети или старики родители остались в вагоне, потому что их в тесноте задавили. Как сейчас помню; заглянул в вагон и увидел на поду несколько стариков, умерших в пути. На заявление крестьян о мертвых, надзиратели отвечают страшной бранью и приказанием — «не разговаривать». После отправки партии, трупы умерших выбрасываются чекистами в какую-нибудь яму и зарываются... Выстроенная партия, с обычными предупреждениями о том, что: «шаг влево — будет применено оружие», отправляются к месту поселения.

Кроме старой, изорванной одежды и таких же постельных принадлежностей, у ссылаемых ровно ничего нет так как все остальное, что у них было прежде, все решительно — вплоть до лучшей одежды, — кофисковано и переведено в собственность коллектива. Им не оставлено ни посуды, ни какой-нибудь другой утвари для устройства на новом месте. По прибытии к месту поселения, ссыльных размешают точно в таких же бараках, как и заключенных в СЛОН. Старушки, старики, матери и малые дети — все находятся в общем бараке, все спят вповалку на общих нарах. В бараке холод, грязь, сырость, вонь, вши и темнота.

Пища им дается еще хуже, чем заключенным северных лагерей. За нее они должны работать на разработках апатитовых руд и в лесу. Режим их почти ничем не отличается от режима заключенных: их также сажают в карцер, так же утром и вечером делают поверку, расстреливают, если они пытаются бежать.

Все эти условия пораждают огромную смертность — особенно среди стариков и детей.

Борящиеся. Как ведут себя заключенные в СЛОНе? Как отвечают они на ежедневные издевательства над ними? Все покорно сносят, пассивно — сопротивляются, активно — борятся?

Терпеливая покорность является типичной для подавляющего большинства заключенных: многотерпелив и вынослив русский человек! Нарушается этот фон чаще всего попытками «ловчить», чтобы побежать «загиба», да еще отчаянной и бессильной бранью, когда заключенный доведен до отчаяния. «Ловчат» заключенные подкупом (деньгами и вещами), доносами на своих сотоварищей, предельной угодливостью перед администрацией, телом — если речь идет о женщинах и тело у них еще привлекательно. Гораздо реже случаи пассивного сопротивления, когда заключенный прямо отказывается от действий, которые требует от него СЛОН. Самовредительство и самоубийство — главные формы этой пассивной борьбы. Случаи прямой и активной борьбы - чрезвычайно редки, но и они выражаются в таких негероических действиях, как побеги и «письма» на бревнах и досках. На побеги решаются немногие — вероятно не больше двух-трех человек на тысячу заключенных. Бесконечно реже эти побеги кончаются удачей — обычно, бегущие ловятся и гибнут от чекистских истязаний и пуль... За «письма» на бревнах и досках в 1927, 1928 и 1929 годах в штрафном изоляторе «Секирка» было расстреляло примерно 125 человек. Все они работали по погрузке леса на иностранные пароходы и своих необыкновенных «письмах» на лесных материалах, идущих за границу, то сообщали, что «этот лес облит кровью и слезами», то звали к бойкоту «этого леса», то просили о защите то просто «рисовали» (чаще топорами) на бревнах и досках гробы и кресты... Борьбы: «грудь с грудью» с топором или бревном в руке, вооруженной борьбы в порядке или отстаивании чести и достоинства, или мести за чекистское надругательство над ними - такой борьбы не было.

По крайней мере я не знаю о ней. Доведенные до отчаяния заключенные, рубили топором себе ноги и руки, вешались, бросались зимой в проруби, никогда не убивали чекистов–надзирателей.

Пассивная борьба, как сказал, была. Иногда она отливалась в яркие формы и о нескольких случаях я хочу рассказать.

Первым среди них мне вспоминается героическая борьба Адольфа Георгиевича Немировского. Он служил в Москве, в Резинотресте. Лубянка 2 решила завербовать его в число своих осведомителей и послать в Лондонское торговое представительство для шпионской работы. — «Немировский когда-то жил в Лондоне, хорошо знает английский язык, имеет высшее образование» — рассуждала Лубянка 2 — «и потому хорошо сумеет вести работу в Англии». Вербовкой Немировского занялся чекист Себергер. Я в это время был в Москве на съезде начальников секретных отделов. Себергер, знакомый мне по совместной работе в Ч. К. еще с Новороссийска, желая видимо похвастаться передо мною своим раскошным кабинетом, пригласил зайти к нему. Я пришел и попал как раз в тот момент, когда он «вербовал» Немировского в секретные сотрудники ОГПУ.

— Нет, товарищ Себергер, — взволнованно говорил Немировский, — вы меня извините, но я не могу работать у Вас. Я с детства воспитался так, что я не могу заниматься шпионской работой... Может быть вам, тов. Себергер, странно это, — вы, может быть, не поймете моей психологии, но, поверьте на честное слово: ей — Богу, я не смогу работать на шпионском поприще...

— Я вас понимаю, тов. Немировский. Но вы согласитесь с тем, что резолюция требует жертв и, если вы не враг революции, если вы сочувствуете рабочему делу, если вы на нашей стороне, а не на стороне русской и мировой буржуазии, вы должны принять наше предложение. Вы знаете, что мы нейтральности по отношению к себе не признаем: или вы наш враг, или вы наш друг. Выбирайте одно из двух.

— Но, товарищ Себергер, я прошу вас освободить меня от этого дела!.. Я не способен к нему. Тем более, что у меня жена, больная туберкулезом и малолетний сын...

— Но вы, ВСЕ-ТАКИ, товарищ Немировский, подумайте и завтра скажите мне свой окончательный ответ.

— Товарищ Себергер! Я и так уже довольно хорошо обдумал. Я много думал над тем, что вы мне предлагаете и, в конце концов, пришел к тому убеждению, что я никак не могу работать на этом поприще!

— Но вы, ВСЕ-ТАКИ, подумайте еще раз, товарищ Немировский, и завтра, в двенадцать часов, скажите мне Ваш окончательный ответ.

— Нет, товарищ Себергер! То что я вам сказал; это мой окончательный ответ!..

— Ну, пока всего хорошего. А все-таки вы, товарищ Немировский, обдумайте хорошенько дело еще раз и постарайтесь завтра заглянуть ко мне и сказать, к какому конечному результату вы придете... чтобы после не жалеть, сказал на прощание Себергер.

— Ну, я этого… (дальше шла площадная брань)... каэра научу мыслить по пролетарски! сказал мне Себергер, когда Немировский хлопнув дверью, ушел домой.

Это было в марте 1926 года, а в январе 1927 года я встретился с Немировским уже на Соловецком острове.

— За что вы попали на Соловки? — спросил я Немировского.

— По 117 статье уголовного кодекса: за разглашение сведений государственной важности, ответил Немировский.

— А какой у вас срок?

— Пять лет.

Раз человек имел храбрость категорически отказаться от сотрудничества с ОГПУ, он не побоялся и поделиться с кем- либо о том, чего от него хотело ОГПУ. В результате 117 статья и СЛОН.

В СЛОН Немировский прибыл, как и все неугождающие ОГПУ, с предписанием коллегии ОГПУ: «Держать исключительно на тяжелых заготовительных работах». Начальник ИСО Вальденберг, работавший до назначения в СЛОН в Минском отделе ОГПУ, решил «скрутить» Немировского «в бараний рог». Позвал Немировского к себе и предложил ему «освещать» жизнь заключенных 10-й роты заключенных, работающих в канцеляриях Управления С.Л.О.Н (УСЛОН). Но сильную волю Немировского ничто не могло сломить — даже СЛОНовский режим. Немировский Вальденбергу ответил: «Я пять лет Соловков получил за отказ шпионить, а вы опять предлагаете мне делать это»! Через 10 минут после этого Немировский был посажен на 30 суток в карцер. В приказе по первому отделению значилось: «Заключенного 1-го отделения Немировского Адольфа за некорректное обращение с начальником ИСО арестую на 30 суток карцерного содержания с выводом на работы».