Легкий завтрак в тени некрополя: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Смутные времена. Отон: ненадолго занял место императора после Гальбы. Правил Римской империей целых девяносто пять дней.

Нет ничего смешнее людей, рвущихся к власти от жадности и амбиций. Они меньше всего думают о государстве, опираются они на нищих и дураков, и суетятся они, и толкаются они, не ведая – что будут с этой властью далее делать кроме сиюминутного обогащения. Ибо все в этом мире бренно и сиюминутно. Особенно дураки. Были они и сплыли. И ничего после себя не оставили, кроме жалких регалий в собственных захоронениях. Поэтому и смешно глядеть на смутные времена и междуцарствие…

Все вышеизложенное отчасти относится и к Отону. За малым исключением – Отон был искренний и прирожденный шалопай. Занятная альтернатива – стать императором или погибнуть от кредиторов! Но именно так обстояли дела у Отона. За несколько дней до переворота Отон в который раз занял миллион сестерциев у императорского раба в надежде предоставить этому ушастому рабу место управляющего – управляющего все равно чем. Надежды Отона потрафить рабу за взятку рухнули, когда старый Гальба, совершенно не понимающий, какие в жизни вечного юноши могут быть проблемы, когда дурной Гальба объявил своим преемником Пизона. «Тю-тю денежки!» – вероятно, подумал Отон, и сердце его екнуло, потому что кредиторы после заявления Гальбы уставились на Отона с явным интересом…

С ранней молодости, как ябедничает Светоний, будущий император Отон был такой мот и наглец, что отец неоднократно сек Отона от растерянности, не ведая – что еще можно с ним поделать. Разгуливая ночами по улицам Рима, молодой Отон с приятелями развлекались – хватали подвыпивших прохожих и подкидывали их кверху попой. Об этом можно прочитать у Марциала, такого же повесы и озорника: «Как на военном плаще к звездам подбросят тебя!» Занятие веселое, но малокультурное, особенно когда речь идет о подвыпивших женщинах, которые страшно визжат и ругаются, если их подбрасывать, ну хотя бы метра на два. Заметим, что молодой Нерон причинял прохожим вред и увечья, а молодой Отон только от души забавлялся. Есть разница?

Когда после убийства императора Гальбы заканчивался день, в сумерках явился Отон в сенат и кротко заявил, что похитили его на улице солдаты и силой заставили принять власть. Сенаторы почесались и применили к Отону ответное насилие – среди угодливых поздравлений и лести они присвоили Отону имя… Нерон! «Забудем о событиях прошедшего дня!» Отон восстановил изображения и статуи Нерона, вернул подарки актерам и трубочистам, призвал к себе на службу прежних собутыльников Нерона и первым же императорским указом направил пятьдесят миллионов на достройку Золотого дворца. Того самого дворца Нерона, где «пруд был подобен морю», где «прихожая в милю длиной», где «главный зал днем и ночью вращался вслед небосводу». «Забудем о событиях прошедшего дня!» – кричали отцы-сенаторы. Лысая глупая голова Сервия Гальбы валялась в кустах, новый кесарь принял имя предыдущего – Нерон-Отон. Появление на римском престоле Нерона-Отона сродни возвращению Наполеона Бонапарта. Сто дней французского императора, девяносто пять дней римского Нерона-Отона – небольшая разница между Ватерлоо и битвой при Бедриаке. Император наследует императору. Все, кроме императрицы… «А впрочем, почему бы и нет?» – подумал Отон.

Хитросплетения, боже мой, как причудливо переплетаются между собой человеческие судьбы, без вмешательства романиста! Какие виртуозные канделябры штампует жизнь, и сгорают, сгорают, как свечи, разные человечки, оплывая в этих удивительных канделябрах… Было у императора Нерона три жены. Первая по имени Октавия – образец женской терпимости, нравственности и смирения в римской литературе. Вроде греческой Пенелопы, да и только… Народная молва наделила Октавию всеми добродетелями, украсила всеми достоинствами. Ангел во плоти, а ведь были у этого ангела вполне земные родители – император Клавдий и Валерия Мессалина. Мать, запятнанная всеми пороками, олицетворение животной страсти – молва аккуратно отделила трепетную Октавию от ее неукротимой матери. Историки последовали за молвой и тоже не особенно подчеркивали генетическую связь Октавии с Валерией Мессалиной. Агриппина Младшая, мать Нерона, уничтожила Валерию, вышла замуж за императора Клавдия, а дальше?.. Агриппина, люто ненавидевшая Мессалину, с нежностью оберегала дочь ее – Октавию. Во всяком случае, когда Нерон пожелал развестись с Октавией и жениться на Поппее Сабине, он встретил яростное сопротивление со стороны Агриппины. Сейчас мы не будем докапываться, кто именно – Нерон или рыжий Агенобарб – все-таки развелся с Октавией и женился на Поппее через двенадцать дней после развода. Нам это неважно. Октавию обвинили в бесплодии, Октавию обвинили в прелюбодеянии. Но никто не посмел выступить в суде как свидетель женского преступления. Никто, кроме одного человека… Служанка Октавии прямо заявила обвинителю, что женские органы у Октавии чище, чем его лживый рот. Этим свидетелем, обвинителем и пособником вызвался быть дядька Аникет. Морской начальник, принимавший активное участие во всех преступлениях Нерона, и здесь не отступился от своих принципов – быть негодяем. Он заявил, что хитростью овладел Октавией, за что получил императорскую благодарность и большое поместье в провинции. Там Аникет и укрылся от суда истории. Дочь Мессалины получила развод и вскоре, по приговору новой императрицы Поппеи Сабины, Октавию навестили «врачи». Они связали несчастную и вскрыли ей вены. Затем деловито отрезали голову и отправили голову Октавии в императорский дворец на имя получателя – Поппеи Сабины…

Вторая супруга Нерона поступила к императору весьма замысловатым способом. Через Отона. Поппея Сабина до поры до времени считалась женою блистательного шалопая по имени Отон. Скорее всего молодой Отон любил эту женщину. И скорее всего Поппея отвечала Отону взаимностью, как любят девушки всю свою жизнь развеселых бездельников, но замуж идут за людей обстоятельных и с положением. А выше Нерона девушкам в Римской империи прыгать было некуда… Что за драма разыгралась за дверями спальни между Отоном и Поппеей – одному богу известно. Вполне возможно, что пожалела Поппея своего Отона, который не боялся ни бога, ни дьявола и заставлял могущественного императора Нерона стонать под дверью: «Хочу Поппею, хочу Поппею, хочу Поппею!» Отон противился и не собирался уступать свою Поппею даже императору. И Поппея запирала перед Нероном двери, когда Отона не было в городе. Неоднократно «холостой» Нерон удалялся обратно к себе во дворец, проклиная обоих. Играть с огнем становилось все более опасным развлечением, и Поппея в конце концов сдалась. Она не читала еще Вильяма нашего Шекспира, еще не родился Шекспир, не написал «Ромео и Джульетту». Поппея мыслила реально, что не сносить Отону головы, а она рано или чуть попозже все равно окажется в постели императора Нерона, если пришла ему в голову подобная блажь. И отвратительная, по мнению историков, Поппея спасла Отону жизнь. Только благодаря ее влиянию и контролю не тронул Нерон, единственного, Отона. Уничтожил свою мать и многие, многие, многие жизни загубил, а Отона не тронул. Как изменилось поведение Поппеи в образе жены Нерона – другой вопрос. Ведь в подобных мерзостях красавица Поппея ранее замечена не была, а тут – получила голову Октавии и истыкала голову иголками. Странности женской натуры? Расплатилась Поппея за эти странности, когда муж, Нерон, явился поздно вечером пьяный, а Поппея принялась его попрекать. Забил до смерти Нерон больную и беременную Поппею – ногами, как пишет Светоний. Вот вам и странности…

Третью супругу приглядел себе Нерон, еще будучи женатым на Поппее. Как звали третью жену Нерона? Статилия Мессалина! Дальняя родственница, можно сказать, десятая пенка с молока, но поглядите – как талантливо переплетаются случай, рок и судьба. Ведь сватался – после смерти Поппеи, – сватался Нерон к Антонии, дочери императора Клавдия и Элии Петины. Да отказала Нерону Антония, выбрала для себя смерть, поскольку казнил ее Нерон за это небрежное отношение к его императорскому величию. А родственница третьей жены Клавдия, родственница Валерии Мессалины, не отказала Нерону. Судьба.

И тоже был муж у Статилии Мессалины, но меньшим влиянием обладала Статилия на Нерона и бывшего мужа своего не уберегла… Звали бедолагу сенатор Марк Вестин… Завершив свои государственные обязанности, обедал Марк Вестин дома с приятелями. Внезапно являются к Вестину посыльные и говорят, что срочное дело ожидает сенатора… Без промедления встает Марк Вестин из-за стола, и все совершается мгновенно, как пишет Корнелий Тацит. Марка уединяют с «врачом» в спальне, там надрезаются вены, после чего переносят тело Марка Вестина в баню и погружают в теплую воду, чтобы кровь вытекала поскорее… Поскорее, побыстрее – чтобы было веселее… Чтобы Марк Вестин не обременял больше Статилию Мессалину своим присутствием в этой жизни… Таким образом дальняя родственница Валерии стала третьей женой Нерона. А затем и вдовой Нерона, поскольку не хватило императору времени прикончить третью жену.

К чему эти долгие рассуждения о брачных извращениях? А вот: молодой император Отон принял имя Нерона и собирался жениться на его вдове – Статилии Мессалине. Как сообщает Светоний, на девяносто четвертый день своего правления, в ночь перед смертью, император Нерон-Отон написал два прощальных письма. Первое – к своей сестре, с утешениями, и второе – к Статилии Мессалине, с просьбой позаботиться о его бренных останках. Именно родственнице Валерии Мессалины суждено было поставить точку после имени «Нерон». Статилия схоронила Нерона-Отона, повесу и баловня, ко торый своею смертью перечеркнул свою жизнь. И многие поколения римлян восхищались затем смертью Отона, столь непохожей на его жизнь. Но обо всем по порядку…

Любезные солдаты, которые довели Отона до власти, едва не довели Отона до сумасшествия. Масса, толпа явно преувеличивает свое значение в истории и явно преуменьшает свое участие в безобразиях. «Нас много, и мы не можем ошибаться!» – глаголет долбаная и…… толпа. Обильное многоточие посреди исторической фразы подразумевает только нецензурное выражение. Кто мы все? Что мы есть? Знаки препинания, собранные на площади. Вместо того чтобы служить по законам грамматики, мы претендуем. Созванные вместе, мы не можем высказать ничего разумного, потому что слов среди нас нет. Мы точки, дефисы, запятые и в беременном виде – двоеточия. Два вопроса заключают в себе умонастроение нации. «Тварь я дрожащая или право имею?!!» – это вопрос амбиций. «А сопричастен ли я Создателю?» – другая возможность самоутверждения. Римские герои меньше всего хотели рассуждать интеллигентно. Каждый дерзал стать богом или воздвигнуть себе хотя бы статую. И простые солдаты не были исключением – они привели Отона на вершину власти и не желали оттуда спускаться. Настырные альпинисты.

Когда Отон поручил своему соратнику передвинуть семнадцатую когорту поближе к Риму, тот еще ночью стал готовить отряд к выступлению и грузить на повозки оружие. «Да как же так?» – возмутились солдаты. Император, по общему мнению, совершил неслыханное дело! Он не поставил в известность каждого солдата о передислокации когорты. Возмутительно! Каждый солдат чувствовал свою исключительную важность в историческом процессе, а с ними обращались, как с (…, —), как с винтиками. И «свинтики» перебили всех своих солдатских начальников и отправились когортой в Рим к императору Отону, чтобы разобраться – «ты чего в самом деле?». У Отона, как сообщает Плутарх, в тот вечер обедали семьдесят сенаторов. Солдаты решили, что им представился счастливый случай – помочь императору и перерезать всех императорских врагов разом. Чтобы лишний раз за ними не бегать. Почему солдатам пришла в голову такая блестящая мысль – урок истории. Военные люди рассуждали прагматично: сегодня сенатор – друг императору, завтра сенатор – враг императору, а подвиг требуется сейчас! Не будем ждать до завтра – «защитим» своего императора немедленно! При приближении семнадцатой когорты во дворце Отона начался переполох. Все были уверены, что сейчас начнется массовый грабеж. Взоры сенаторов обратились на Отона, который оказался в затруднительном положении. Действительно, не такая уж редкость в римской истории, когда сенаторов вместе с детьми и женами резали на императорских ассамблеях. Но в данный момент Отон был к этому непричастен, ни сном ни духом, и сам задумчиво чесал затылок, соображая – с чего солдаты вдруг «сбрендили». Император потихоньку выпустил своих гостей через тайные двери, и тут же ворвались обезумевшие солдаты и потребовали у императора ответ – куда подевались его враги?!! Как пишет Плутарх, император Отон встал во весь рост на своем ложе и долго упрашивал солдат успокоиться. Говорят, даже разрыдался, бедняга. Далее Отон похвалил солдат за преданность и назначил каждому награду – по тысяче двести пятьдесят аттических драхм. Что и требовалось! Солдаты разошлись с чувством выполненного долга в глазах истории.

Дурной пример вдвойне заразителен для людей, предрасположенных к идиотизму. Славная семнадцатая когорта открыто похвалялась своими заслугами, а другим солдатам в Римской империи тоже хотелось пить, плясать и веселиться до безобразия. Да только число вакансий на «разлюли малину» было ограничено. И тогда иные солдаты выдвинули своего императора – Вителлия. Честно говоря и положа руку на сердце, не было других предпосылок для смены императора…

И вот однажды солдаты Отона и солдаты Вителлия, размахивая разноцветными знаменами, притащились на некое поле, изрезанное рвами, неподалеку от городка Бедриак. Место самое неподходящее для сражения, но именно здесь задумали солдаты решать – который из императоров лучше. По-настоящему смогли развернуться в боевом порядке только два легиона: «Хищник» – со стороны Вителлия и легион по прозванию «Заступник» – со стороны Отона. Все остальные рубились в сутолоке и беспорядке. В междоусобных войнах погибло наибольшее количество римского народа, поскольку в плен друг друга сограждане не брали. По Римскому праву, римского гражданина нельзя было обратить в рабство и продать. Брать в плен – совсем невыгодно. А по совести, междоусобная война – это сущее уродство. Оставшиеся в живых участники «битвы» при Бедриаке не могли припомнить собственных действий и маневров – из-за страшного беспорядка в этом сражении. Один консул, переживший междоусобицу, рассказывал, что после битвы он видел гору трупов в четыре человеческих роста высотой. Консул попытался разузнать – зачем, для какой надобности притащили в одно место такое количество мертвых тел и взгромоздили их одно на другое? Никто не мог ему этого объяснить, а самому понять подобное не так-то просто. Поскольку невозможно понять безумие, безумие можно только лицезреть. И постараться в нем не участвовать…

Собственно, император Отон так и поступил. Он решил устраниться от этого маразма, решил умереть с большей честью, нежели управлял государством. Отон уничтожил все бумаги, компрометирующие его сторонников как сторонников. Раздал сенаторам и солдатам оставшиеся у него деньги, лег спать и спал спокойно, а наутро велел рабу своему побродить некоторое время на глазах у солдат – «если не хочешь, чтобы они убили тебя, как собаку, подумав, будто умер я с твоей помощью». Как только раб покинул императорскую палатку, Отон поставил меч острием вверх и, держа оружие обеими руками, упал на него. Единожды только вскрикнул Отон от боли и скончался. Можно ли было ожидать такой мужественной смерти от повесы и весельчака Отона? Почему – нет?

Многие воины со слезами целовали мертвому Отону руки, величали его храбрым и мудрым мужем – смерть императора Отона потрясла всех. Многие лишали себя жизни возле погребального костра Отона, многие солдаты искупили свой идиотизм своею искренностью. Впрочем, мы римлянам не судьи, мы тоже искренни и эмоциональны в своих оценках. Эпитафией Отону послужат слова, сказанные Отоном: «Мальчик мой, завещаю тебе напоследок – не забудь, что я тоже был императором, но не слишком часто вспоминай об этом!»

Смутные времена. Вителлий: правил, если можно так сказать, Римской империей в течение одного года без девятнадцати дней.

Если яблоко падает недалеко от яблони, то Вителлий загнивал в отца. Папенька его отличался умением беззастенчиво льстить – искренне и самоотверженно. Безумного Гая Калигулу папенька Вителлия первым признал как бога. Закутал голову в одеяло, чтобы «не ослепнуть», глядя на «божество», приблизился и распростерся перед Калигулой на полу ниц. Вероятно, Гай хихикал до икоты, но «шуточка» с одеялом ему понравилась. У Мессалины папенька Вителлия выпросил дозволения разуть свою императрицу. Валерия и сама была не промах повеселиться, а тут – толстенький подлиза ползает у нее под ногами и прямо провоцирует на всяческие сексуальные отклонения. То в пятку чмокнет, то пальчик облобызает. Как только сдержалась Валерия, чтобы не сесть на папеньку Вителлия верхом или не выкинуть что-нибудь похлеще? Уму непостижимо, что приходится терпеть женщинам! Вы думаете, папенька Вителлия на этом успокоился? Нет, нет и нет! Он снял с Мессалины правую сандалию и впредь носил сандалию на груди, то и дело целуя. Одно это способно распалить любую гражданку любой империи до невозможности, вот Мессалина и тронулась… А папенька Вителлия – ничуть… Умер от паралича, а не от бесстыдства. Сенат почтил пройдоху статуей за государственный счет, с подписью: «Неколебимо верен императору». Надо было бы приписать – «любому императору».

Авл Вителлий, сын пройдохи, дослужился до императора в возрасте пятидесяти семи лет. Спина, конечно, сгибалась у него хуже, чем у папашки, да случай помог, да разные казусы смутного времени. Детство и юность свою Авл Вителлий провел на острове Капри. Среди развратных любимчиков императора Тиберия, которые совокуплялись пред глазами императора Тиберия группами и цепочками. В последующие годы мастерство Авла Вителлия росло. Он был близок императору Калигуле за показательную любовь к скачкам, близок императору Клавдию за отчаянную любовь к азартным играм, близок императору Нерону – за все, что мог Нерон с ним себе позволить. Таким образом Авл Вителлий снискал милость трех правителей и удостоился множества почетных должностей. Вылитый папенька. Должности свои Вителлий отправлял добросовестно. Он похищал из храмов приношения граждан. Лишь только взглянет Вителлий на серебряные украшения в храме – как превращаются они в оловянные, а только коснется взором – и блекнет золото, и превращается золото в медь. Химик.

Есть люди, которые всю свою жизнь проводят в крайностях – либо ползут на брюхе, либо садятся тебе на шею. Вителлий был из этой славной когорты. После самоубийства Отона и «битвы» при Бедриаке Вителлий чувствовал себя словно Юлий Цезарь, как великий и непревзойденный воин. И чтобы никто не сомневался – каким образом будет Вителлий управлять государством, устроил новый император банкет, где исполнялись только песни Нерона на музыку и слова Нерона. И стал тогда Вителлий подпрыгивать от радости, и хлопать в ладоши, и требовать еще и еще песен – «из Хозяина!» Вот как – «из ХОЗЯИНА!» «Ты пользуешься тем, что я занят», – вероятно, ухмыльнулся Нерон с того света, глядя на фиглярство Вителлия.

Но больше всего, пишет Светоний, император Вителлий отличался обжорством и жестокостью. Пиры он закатывал круглосуточные. Между завтраком, обедом и ужином принимал Вителлий рвотное и снова укладывался за стол и опивался, и обжирался. Даже во время жертвоприношений хватал с алтаря лепешки и тут же их поедал, причмокивая. По сексуальной ориентации Вителлий был толстый педераст. По жизненным принципам – невозможная гадость. Мы по-прежнему никого не осуждаем, мы просто констатируем. Своих сверстников и однокашников Вителлий всячески обхаживал, заискивал перед ними по привычке, а затем убивал – зверски и целенаправленно. Подозревали, что и мать свою Вителлий отравил, подозревали вполне обоснованно – дурной пример для фигляров заразителен. Но особенно злобствовал Вителлий на астрологов и прорицателей. «Почему вдруг попадали все мои конные статуи? Почему мне на голову сел петух и клюнул меня в темечко? Почему?» – вопрошал Вителлий, и сложно было истолковать эти знамения в его пользу. И пошло тогда гулять по рукам подметное письмо, где ясно говорилось: «В добрый час! А императору Вителлию не дожить до нового года!» И на сей счет прорицатели не ошиблись…

На восьмом месяце правления императора Вителлия возмутились повсюду войска и присягнули на верность Веспасиану. Враги наступали против Вителлия по суше и по морю, император лихорадочно раздавал направо-налево деньги, вербуя себе солдат и защитников, но повсюду был разбит или предан. Время от времени Вителлий выбегал в скорбных одеждах на Форум и со слезами с ростральной трибуны клялся и других заставлял клясться, что нет для него ничего священнее общественного спокойствия. Когда некоторые враги Вителлия поверили в эти сопли и ослабили бдительность, приспешники Вителлия по приказу императора окружили врагов во время богослужения, подожгли храм и всех уничтожили. А сам же Вителлий смотрел на пожар и избиение сограждан из своего дворца, по обыкновению пьянствуя и закусывая. Странное зрелище представлял город Рим в эти дни. Складывается такое впечатление, что вооруженные банды солдат бродили по городу и сражались между собою – в сумятице, безо всякой определенной цели, кроме грабежа. Империя изнывала от смутного времени, как пьяница и дебошир от тупого безделья. Как и положено на последние дни праздников – буйствовать от безысходности, – римляне буйствовали. Пить, гулять уже надоело, но рабочая неделя еще не началась. Как указывает Тацит, жители Рима вели себя как в цирке. Они наблюдали за сражениями солдат – аплодируя, кричали и улюлюкали, кидались камнями и требовали добивать раненых. И раньше в Риме бывали столкновения вооруженных войск, но… Но только теперь появилось это чудовищное равнодушие, говорит Тацит. Никто не прекратил своих обычных развлечений. Среди мертвых тел разгуливали продажные девки и подобные девкам юноши, в каждом доме пьянствовали и кутили… Какова Римская империя на закате смутного времени, такова и любая другая страна, размякшая от тупоумия и подлости своих правителей.

Наконец, слава богам, все кончилось – сторонники Веспасиана одержали победу, или приспешники Вителлия полностью перешли на сторону Веспасиана. Императора Вителлия вывели из дворца, связали ему за спиной руки, набросили веревку на шею и, как собаку, поволокли на Форум. По дороге граждане кидались в императора Вителлия навозом, обзывали обжорой и стремились поддать бывшему императору посильнее. По дороге Вителлий видел, как валятся с пьедесталов его статуи, как радуются сограждане возможности плюнуть ему в лицо. Заканчивались римские каникулы. На спуске с Капитолийского холма к Тибру, на знаменитой Лестнице рыданий, Вителлия прикончили мелкими ударами и крюками сволокли и бросили в Тибр. Ни в смерти его, ни в жизни его не было никакого величия или хотя бы малой порядочности. Перед самой смертью Вителлий отчасти повторил слова Отона: «А ведь я был вашим императором», но не было в этой фразе Вителлия античного блеска и изящности. За что, собственно говоря, Вителлий и поплатился…

На следующий день мы с Александром сидели в баре у Корнелия, потягивали винцо и обсуждали драматическую ситуацию…

– Что же он задницей так вертит? – спросил у меня Александр, поглядывая на Корнелия, который прохаживался между столиками.

Я молча пожал плечами. Время от времени артистичный Корнелий выбрасывал вперед левую ногу и следом правую ногу, и – тра-та-та-та-та – как петух, выпендривался – из угла да на угол бара, по диагонали. Каждый раз возле стены Корнелий топтался на месте, поджидая второго петуха, и, разочарованный, поворачивал обратно.

– Как цветочница, – бубнил Александр, намекая на Корнелия.

Кроме меня и Александра, в этот утренний час других посетителей у Корнелия не было.

– Лола тебе не нравится, Карина тебе не нравится… – продолжал бубнить Александр. – Может быть, Корнелий тебе нравится?

Очевидно, Александр прав. Мы поработали на Крите весьма прилично, и директор киностудии останется доволен. Он обожает такие монументальные картинки вроде панорамы греческих развалин. Главное, чтобы тетки голые все время не бегали со скоростью двадцати четырех кадров в секунду… Теперь Александр уговаривал меня «использовать Карину, как положено». Мол, Карина в растерянности и вот уже четвертый свитер вяжет. «А по ночам распускает», – вставил словечко я. «Все, что запланировано с Кариной по сценарию, – это три натурных эпизода на Крите, – надрывался Александр. – Так неужели настолько проблематично?..» – «Что?» – «Ничего!» – «Что „ничего“?» – «Все!»