Легкий завтрак в тени некрополя: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Молодой Отон неосмотрительно превозносил прелести своей жены, то ли от пылкой влюбленности, то ли с какой другой целью. Наверное, он пытался разжечь мою страсть к Поппее, чтобы совместное обладание одной женщиной улучшило его материальное положение, а также усилило его влияние при моем дворе. И теперь, сидя за моим столиком, Отон говорил, что все горячо желают Поппею, но только я поистине достоин разделить с Поппеей ложе. Что, безусловно, сделает меня счастливейшим из людей за какую-то ничтожную сумму. Эти и другие слова, полные соблазна, не замедлили возыметь на меня действие, и я решился познакомиться с Поппеей еще раз и поближе. Мы с Отоном поднялись и вышли из кабака… Поппея ожидала нас на улице и сразу же пустила в ход свои чары, притворяясь, будто совершенно покорена моей красотой и не в силах противиться страсти. Отон рассудил так – что если возникло между нами чувство, он тоже не будет чинить препятствий для влюбленных, и требуется только сверить часы, когда ему завтра забирать Поппею. Мне показалось, что Отон несколько обиделся, как муж, который вынужден потакать прихотям своего императора, но мучается в душе и жутко ревнует Поппею. Ведь он так восхищался ее красотой и талантами незадолго до этого. И я предложил Отону посетить мой дворец вместе с Поппеей. Он несказанно удивился, все еще не веря в удачный исход дела, но я успокоил его чувствительную натуру звоном монет, и молодой Отон с радостью согласился. Втайне Отон только и мечтал использовать возникшие узы между мною и Поппеей для продвижения по службе. Отон мечтал состоять в моем ближайшем окружении, что каждому станет ясно после прочтения книги тринадцатой «Анналов» Корнелия Тацита…

Я закупил вина и всяческой снеди, и мы поднялись ко мне в квартиру. Мы – это я, император Нерон, молодой Отон и Поппея Сабина. Неугомонный Отон продолжал нахваливать свою жену и даже показал мне некие документы, которые официально подтверждали его право на обладание Поппеей Сабиной по закону. «Так что с полицией не может быть никаких неприятностей», – добавил Отон, очень довольный своей предусмотрительностью. Он откупорил все вино сразу, все девять бутылок, как будто я собирался что-нибудь от него утаивать и прятать в холодильник. Мы расположились в гостиной, прямо на паркете, для чего отодвинули стулья и кресла куда подальше, чтобы они не мешали нам чувствовать себя на полу вольготно. Поппея Сабина вначале поглядывала одним глазом то на меня, то на Отона, а потом потребовала двойной оплаты за свои труды. Она отказывалась пить и есть, покуда этот вопрос оставался открытым. «Ну как?» – спросил у меня тогда Отон. «Очень хороша», – подтвердил я, думая, что Отону будет приятно услышать мой лестный отзыв о Поппее. «Как с оплатой?» – уточнил Отон, прихлебывая прямо из бутылки. «Цена божеская», – согласился я, потому что всякая потаскуха может рассчитывать только на то, на что способна от природы. А если она требует двойной оплаты – значит, способна на большее. Поппея Сабина сразу же повеселела, хлебнула вина и заложила пряди волос за ухо. Моментально под правым глазом у нее обнаружился синяк. «Ударилась», – пояснила Поппея, и больше мы вопросов оплаты не затрагивали. «Как твое здоровье?» – спросил у меня Отон, и я заверил Отона, что здоровья у меня хватит. «Ну, будь здоров!» – поднял Отон тост за своего императора и вытащил из кармана пачку презервативов. Завидя эти премилые приспособления, Поппея Сабина посчитала, что прелюдия уже закончилась, и поспешила в ванную комнату. «Чего ты хочешь?» – спросил у меня молодой Отон, пользуясь временным отсутствием Поппеи. Я хотел безраздельной власти над миром, хотел, чтобы рыжий Агенобарб прекратил паясничать и корчить из себя императора, я хотел отстроить заново Рим после пожара, хотел восстановить свой Золотой дворец, внутри которого сделать пруд, подобный морю, и поля, пестреющие пашнями, а главный зал должен был вращаться и днем и ночью безостановочно вслед небосводу. Я хотел разыскивать под землей несметные клады, прорыть канал от Рима до Праги, и только тогда, я хотел сказать, можно жить по-человечески. «Тогда я начну, а ты подключишься…» – вздохнул Отон. Так тяжко вздыхает человек, обязанный выполнить свой супружеский долг вопреки желанию. Тут из ванной вернулась Поппея Сабина уже в одних чулках. «Туфли надень», – приказал ей Отон, и я подумал, что хорошо, наверное, быть женатым человеком и отдавать приказания направо-налево. Поппея надела туфли, а Отон разделся. Я заметил, что Отону совсем не хотелось исполнять свой супружеский долг и получать неземное удовольствие. Поппея очень старалась, чтобы вырастить из маленького Отона большого Отона или хотя бы полусреднего, но у нее совсем ничего не получалось. Стоя перед Отоном на коленях, Поппея насвистывала староиндийскую мелодию на сломанной флейте Отона. Как я слышал, эта мелодия называлась «Камасутра», и все здесь зависело от мастерства исполнительницы, как от Паганини, который любил поупражняться на одной струне. Только у Паганини эта струна была натянута, а у Отона – нет. Поэтому Поппее приходилось рассматривать этот инструмент как флейту и дудеть на ней, перебирая пальцами. Впрочем, невеликая длина была у флейты Отона – как у свистульки. «Сейчас», – сказал Отон, рассматривая потолок и прихлебывая из бутылки. «Меньше бы ты пил», – недовольно пробурчала Поппея, которая желала потрудиться сегодня вдвойне. «Замолчи, сука, – огрызнулся Отон, – дай подумать о чем-нибудь приятном». Конечно, я мог бы выкупить Отона из трудного положения, но не посмел вмешиваться в семейные отношения. Поппея вздохнула и продолжала играть. Она засунула свистульку Отона целиком себе в рот, вместе с кастаньетами, она выпустила кастаньеты обратно, она щелкала по кастаньетам пальцами, а испанской музыки все равно не получалось. Тогда Поппея решила плюнуть на музыку и использовать последнее средство. «Сейчас», – повторил Отон, сопровождая свои слова убедительным жестом, когда Поппея ускакала за каким-то чертом на кухню. Она погремела в холодильнике и прибежала обратно, держа на ладонях кубики льда… И тогда Отон запел по-настоящему: «О-сана-оу-сана-гей-сана-гоу!» Поппея Сабина со злорадством стиснула его кастаньеты между кубиками льда. «Сана-гоу-сана-гей-суперстар!» Я весело подпевал Отону. И удивительное дело – свистулька Отона стала расти и превратилась в подходящий инструмент. Не рискуя дальше своим благополучием, Поппея Сабина повалила Отона на пол, как бревно, и уселась верхом на Отона. Так изображают прогрессивные художники ведьму на помеле. Туфли ей мешали, но Поппея Сабина лихо развернулась вокруг оси Отона и стала приближаться ко мне, перебирая ногами. Теперь туловище Отона волочилось за ней по полу. «О-сана-оу-сана-гей-сана-гоу!» – продолжал завывать Отон, ударяя башкой по паркету. При чем тут деньги, никаких денег не жалко, чтобы увидеть все это. «Тебе хорошо видно?» – спросила у меня Поппея и подпрыгнула несколько раз на Отоне. Кривоватенькая флейта то появлялась, то исчезала. Да только странное дело – подобные фокусы не вызывали у меня ничего, кроме смеха. И Поппея Сабина об этом догадалась. «Нет, – воскликнула она, – двух импотентов мне просто не выдержать! Я требую тройной оплаты!»

«Премиальные! – поддакнул из-за спины Поппеи поверженный Отон. – Ты согласен на премиальные?!!» Конечно же я был согласен. И от этого Поппея пришла в неистовство. Она кинулась мне на грудь и жарко расцеловала. «Не переживай, – шепнула мне Поппея, – что-нибудь придумаем. Я великая мастерица на разные штучки…» Освобожденный Отон моментально увял и, приподнявшись на полу, грустно поглядывал на свою теперь уже свистульку. «Так, мальчики, – деловито похлопала в ладоши Поппея Сабина, – не расслабляться!» Она велела мне раздеться, чтобы взглянуть – с чем ей придется иметь дело. Я, хихикая, снял брюки, и Поппея заметила, что я не совсем безнадежен. «Хорошо бабам, – сказал Отон, – они безразмерные». А мы с Отоном выглядели как два старых крючкотвора. Время от времени меня разбирал хохот, и я ничего не мог с собой поделать. И с Поппеей тоже. «Ладно, – сказала Поппея Сабина, – посмеялись и хватит. Кем ты себя чувствуешь?» – обратилась она ко мне. И я моментально вспомнил…

…Что Поппея Сабина только поначалу строила из себя влюбленную дуру, а потом держалась со мною надменно, искусно разжигая страсть и ревность, заявляя, что она, мол, замужняя женщина и не желает расторгать брак с Отоном. Никто не может сравниться с Отоном, даже я, император Нерон, не умею держаться с таким достоинством, как несравненный Отон, у которого все качества прирожденного властителя. А я, презренный, опутанный наложницами, пребываю в грязи и низости. Раздраженный до невозможности подобными речами и сопоставлениями, я вынужден был отослать Отона в глухую провинцию, чтобы выслушать новую порцию оскорблений в свой адрес. Теперь Поппея требовала отпустить ее вслед за мужем. Она насмехалась надо мною, называя «маменькиным сыночком», лишенным свободы действий. А когда я все-таки женился на Поппее, она физически уничтожила всех любовниц, некогда состоявших при моей особе. Отрезанную голову нежнейшей Октавии принесли Поппее во дворец, и Поппея истыкала отрезанную голову иголками, заставляя меня наблюдать за этим…

«Я – император Нерон!» – возвестил я миру. «Отлично-отлично, – воскликнула Поппея, – становитесь на стол, мой император!» Я залез на стол и возбудился от собственного величия. «О!» – сказала тогда Поппея, приблизилась и облобызала мои колени. От этого я возбудился еще больше. «Пади ниц, ничтожный!» – прикрикнула на Отона восторженная Поппея Сабина, и тот грохнулся о паркет всеми членами. «Простите нас великодушно, мой император, – взмолилась Поппея, – что не признали вас моментально. О, Нерон! Жалкие твои рабы просят о снисхождении!» Я не выдержал сладостного напряжения и снизошел на Поппею семяизвержением. «Еще! Еще!» – стонала Поппея, прыгая возле стола, как девочка под дождем, и собирала мои капли в протянутые ладони. Я поднатужился и выдал ей последнюю порцию, как Зевс протек на Данаю в виде «золотого» ливня, да только сказочки все это про «золотой» ливень. А на самом деле Зевс обрушился на Данаю спермой, иначе – каким образом у Данаи мог родиться сыночек по имени Персей? В мифах Древней Греции так и сказано, а христиане выдумали «золотой дождик», чтобы оправдать собственное «непорочное зачатие». И нет ничего плохого, если бог сошелся с женщиной, чтобы получилось какое-нибудь подобие. Ну хоть какое-нибудь, а то ведь расплодилось столько паразитов, которые неизвестно как произошли… От обезьян, наверное…

«Ну ты даешь!..» – сказал Отон, глядя на мое семяизвержение. Он все еще лежал на полу «ниц» и только приподнял голову. «Если бы я мог кончать от разных слов… – Отон почесался и добавил: – Я бы читал книги и смотрел телевизор… и все!» Да, мы, неординарные личности, должны проживать отдельно от людей, чтобы не смущать их своими возможностями. Мы боги, когда захотим. Мы, как фантомы, бродим среди человечества, как привидения – немножко на том свете, немножко на этом. Гении среди нас – явление такое же частое, как и сумасшедшие. Мы состоим из двух половинок – безумной одаренности и гениального безумия. И люди нас не понимают. Я пригласил Поппею Сабину к себе на стол, чтобы немного скрасить разницу между мною и остальным человечеством. Так мы и стояли на столе, как две античные статуи, глядя на поверженного Отона, которого некстати разбил радикулит. Он кряхтел на полу и никак не мог разогнуться. Вероятно, сквозняками ему продуло голую поясницу.

И тут, совсем уж некстати, во входную дверь зазвонили и забарабанили. «Кто это?!!» – испуганно спросил Отон и моментально разогнулся. Я величественно пожал плечами, хотя подобным образом барабанить и звонить мог только один человек на свете. Мать моя Агриппина…

«Ибо истинны и праведны суды Его! потому что Он осудил ту великую любодейцу, которая растлила землю любодейством своим; и взыскал кровь рабов Своих от руки ее».[27]

Яна Райчек – это я. Клянусь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. Господи, с чего же начать?.. Я впервые увидела Валерию в двенадцатилетнем возрасте. «Познакомьтесь, дети! Эта девочка будет учиться в вашем классе». Триста километров от Праги, мне казалось, что наш городок – богом забытое место. Но тогда страною управляли коммунисты, которые обещали рай на всей земле и в каждом населенном пункте. Никто этому не верил, но все надеялись. Было велено оставаться на местах, чтобы сошедший на землю рай не застал тебя в дороге. Впрочем, до определенного возраста я не задумывалась – как жить, где жить и почему жить именно так. Твердила, как молитву, как «Отче наш…»: «Империалисты – наши враги», а когда приготовилась над этим поразмыслить – империалисты стали нашими друзьями. А на прилавках магазинов появились совсем другие куклы, и вот уже через пару месяцев после Бархатной революции мне стало казаться, что этими куклами играли мы с самого детства. «Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе». Барби и Кен въехали на блестящем драндулете…

Валерия покрутила тогда носиком, разглядывая наш класс, и присела за стол неподалеку от меня. Я сразу же захотела ввести Валерию в курс дела – кто из девчонок тут ходит в лидерах. И чего я только ни вытворяла на этом уроке. Передавала направо и налево записки, громко хмыкала по всякому неподходящему поводу, треснула раз десять книжкой по голове впередисидящего мальчишку и добилась, что меня выгнали из класса с настоятельной рекомендацией – пригласить в школу родителей. Когда я гордо покидала класс, Валерия показала мне язык, и стало ясно, что мы подружимся.

«У меня есть секрет», – сказала мне Валерия после уроков. «У меня – тоже», – ответила я. Вначале мы пошли поглядеть на ее «секрет». За домом Валерии росла густая трава. «Найди», – предложила мне Валерия. Я пошарила в траве ради приличия, но только обстрекала крапивой руки. Покуда я ползала по земле, Валерия стянула с головы бантики, покрутила головой и облегченно вздохнула. «Ненавижу, – добавила Валерия и засунула бантики в карман. – Не там ищешь». Она отпрыгнула в сторону, и оказалось, что Валерия просто стояла на своем «секрете». В земле была вырыта небольшая ямка, прикрытая осколком стекла. В ямке под стеклом копошилась зеленая лягушка – это был «секрет» Валерии. «А что будет потом?» – спросила я, разглядывая лягушку, которая терлась о стекло, не в силах оттуда выбраться. «Посмотрим». Валерия пожала плечами, и я поняла, что она не собирается выпускать лягушку на волю. Это был здоровский «секрет», я это сразу оценила, ни у кого из девчонок такого «секрета» не было. Например, у меня в «секрете» лежали медное колечко, голубая ленточка и записка: «Кто откроет – тому смерДь». Проблемы с орфографией. Валерия прикрыла свой «секрет» пучками травы и потребовала: «Ну?» Мне не хотелось ворошить свое колечко с ленточкой и запиской. Мой «секрет» явно проигрывал «жуткому секрету» Валерии с подыхающей лягушкой. «Как-нибудь в другой раз», – попыталась отвертеться я, рассчитывая придумать за это время что-то не менее потрясающее и положить под стекло. Но Валерия аккуратно взялась за мой воротничок и как следует дернула, чтобы я наконец-то пришла в себя и прекратила водить ее за нос. «Показывай», – предложила по-хорошему Валерия. Я попыталась отпихнуть ее руку, Валерия ухватила меня за волосы, я ухватилась за волосы Валерии, и мы покатились по земле, постукивая коленками. Мы были почти одинакового роста и выше всех девочек в нашем классе. Наверное, поэтому мы обречены были стать подругами. Валерия оказалась сильнее. Она вывернулась, как змея, уселась на меня верхом и прижала мои руки к земле. Я никак не могла с нею справиться и только пыхтела, пытаясь освободить руки, но Валерия по-прежнему смотрела на меня сверху вниз, и ничего в нашем положении не менялось. Глаза у Валерии были такого же голубого цвета, как моя ленточка в «секрете». «А большие у тебя сиськи», – сказала вдруг Валерия, отпустила мои руки и потрогала указательным пальцем мою грудь. Через полтора месяца мне исполнялось тринадцать лет, и «сиськи» мои, конечно, были курам на смех. Будь Валерия мальчишкой, она бы получила от меня звонкую пощечину, раз у меня руки освободились, но с девочками у меня подобных разговоров еще никогда не происходило, и я не знала, как себя вести с Валерией. Я просто от нее отвернулась. Тогда Валерия встала на ноги и добавила: «У меня меньше». И я почувствовала хоть небольшое, но преимущество. Шучу, конечно. Я тоже поднялась с земли и отряхнулась. Валерия, чтобы меня рассмешить, нацепила на голову один бантик и сказала: «Пора бы нам повзрослеть». Я посопела немного от обиды, а потом согласилась: «Пора бы». И мы пошли в гости к Валерии, и больше не было у нас «секретов», и я не расценивала последние полчаса как время уходящего детства.

Родителей Валерии я помню, с одной стороны – хорошо, а с другой стороны – как черно-белый киножурнал перед художественным фильмом. О чем-то они говорили, что-то советовали – но кто их слушал и вникал в содержание? Словно кадры кинохроники, пробежали они перед глазами и кончились. Отец Валерии – отставной полковник, мать – невыразительная блондинка. После автомобильной катастрофы я неоднократно пыталась оживить их в памяти, но все время мерещились две застывшие фотографии. Дай бог, чтобы Валерия видела их ярче, чем я. Мои воспоминания намного цветастее, когда речь идет о самой Валерии. Мы продолжали соревноваться между собой и днем, и вечером, напоминая, однако, что все остальные должны быть зрителями, а не участниками в нашем личном забеге. Вначале мы колотили всех подряд – и девчонок, и мальчишек, которые желали с нами посостязаться, а затем все просто оставили нас в покое – и сверстники, и взрослые. Кстати, мы всегда были первыми в школе по успеваемости, потому что учиться хуже всех – немудрено. Первыми, но не лучшими, из-за своего вызывающего поведения. Но, честное слово, не было судилища для меня хуже насмешливого взгляда Валерии. Если бы она повесилась и спросила: «А ты так можешь?» – я бы постаралась повеситься лучше нее. В пятнадцать лет, здоровые уже дуры, мы досоревновались в канун Рождества – провалились под лед. Я по плечики, а Валерия – по горлышко. Лед был на реке хрупкий, Валерия сделала один шаг, я – два, Валерия – три, а в результате – бежали по холоду километра четыре в обледеневшей одежде… Мы заявились к Валерии домой, стуча зубами, как зайцы по барабану. Слава богу, что никто нас не видел – наплевать, конечно, да объяснять разным дуракам ничего не хотелось. Особенно родителям. «Девочки! Девочки! Вы застудили придатки! Вы рожать не сможете!» Прости меня, Господи. Во-первых, «рожать» – не было поставлено такой задачи, а во-вторых – с придатками все обошлось. Мы сбросили всю одежду прямо в коридоре и побежали в ванную комнату. Синие, как утопленницы, мы обе забрались в ванну, скрючились поперек и глядели, как медленно течет струя горячей воды из крана. Она текла невообразимо медленно, мы тряслись от холода, плечо к плечу, и наблюдали. «Ппппоцелуй ммменя», – сказала Валерия. «Шшшшто?» – переспросила я. «Ппппоцелуй ммменя, или я сссчас ппппомру!» – сказала она. Мне тоже казалось, что минуты жизни сочтены. Извилины у меня в голове рассыпались и бренчали, как ледышки в стакане. Я придвинулась еще ближе к Валерии и подставила для поцелуя свои синие губы. Все равно это был конец света, апокалипсис, и надо ли думать – что делаешь? Меня трясло так сильно, что я невольно укусила Валерию, и капелька крови размазалась по нашим губам. «Кккак ххххолодно», – сказала Валерия, повернулась ко мне лицом, обхватила руками и ногами и прижалась всем телом. Мы сидели в ванне, крепко обнявшись, покуда горячая вода не заполнила ее целиком. Только тогда мы немного пришли в себя и отодвинулись в разные стороны. Но лукавый бес, прости господи, уже высек искорку, когда ударил ледышкой об ледышку…

«И пришел один из семи Ангелов, и, говоря со мною, сказал мне: подойди, я покажу тебе суд над великою блудницею, сидящею на водах многих».[28]

Опять же в пятнадцать лет мы устроили соревнование на сексуальную невоздержанность. Не помню, кто начал рассказывать о красивом юноше, который трепетно поцеловал девушке руку, но через месяц мы договорились до скотоложства. «Разнузданной похоти» мы предавались по воскресеньям. «Ну как выходной денек?» – спрашивала у меня Валерия в понедельник. И, тараща глаза для убедительности, я рассказывала Валерии, как трое смелых рабочих затащили меня в подвал и по очереди, и все вместе… «А что у тебя?» – интересовалась я. И Валерия говорила, что нет ничего лучше американского негра. «Где ты взяла американского негра?» – удивлялась я. И Валерия улыбалась снисходительно. Оказывается, что эти самые негры просто кишат на нашей проселочной дороге, и стоит лишь поднять руку и проголосовать, как тут же они овладеют интересной девушкой на заднем сиденье американского «мерседеса». «Пойдем, – говорила я, – сейчас же пойдем на проселочную дорогу». И мы сидели на обочине до темноты, поглядывая вдаль, где исчезала пыльная дорога, покуда какой-нибудь тракторист не останавливался, грохоча, перед нами и не спрашивал – а какого черта мы здесь делаем. Мы прыскали, потому что закопченный тракторист выглядел словно негр, и убегали, сгибаясь от хохота, поскольку этот чумазый «американец» жил в соседнем доме на нашей улице. «Сегодня прохладно, – говорила мне на прощание Валерия, – и негры поэтому не гуляют». И меня вполне устраивало такое объяснение.

Однажды я рассказывала Валерии в очередной раз, как плавала привлекательная девушка в реке голая и вдруг откуда ни возьмись поднялся со дна водолаз и овладел девушкой. На самом интересном, по моему мнению, месте, когда водолаз стал опутывать девушку шлангами, Валерия вдруг меня остановила. «Ведь ты же девственница», – сказала она. Конечно, я стала божиться, что ничего подобного, что, может быть, даже беременна от водолаза… «Девственница-девственница, – подтвердила Валерия, – такая же, как и я». С некоторых пор мы нахально игнорировали медицинские осмотры в школе, и поэтому наши родители, вероятно, подозревали, что мы с Валерией дефлорированы, но они боялись взглянуть правде в глаза и выяснить все окончательно. А сверстники были просто уверены, что мы распоследние потаскухи и «вимен фри», хотя никто из них не мог похвастаться, что тронул нас хотя бы пальцем. Даже разговоры среди них на эту тему грозили бы неминуемой головомойкой каждому сопливому ромео с неуемной фантазией. Мы были вне зоны их возможностей и ухаживаний. Достаточно Валерии было сказать: «Что-то мальчик пристально на тебя поглядывает – влюбился, наверное», и это было так унизительно, что «мальчик» уходил домой с синяками и шишками. Старшеклассники нам казались слишком ничтожными, вот если бы принц княжества Монако… Но где же взять «принца Монако» в социалистической Чехословакии и в трехстах километрах от Праги? Мы с Валерией были обречены на девственность. «В нашем возрасте это стыдно», – сказала Валерия. «Но что же делать?» – спросила я, скорее всего риторически, поскольку не было никакой возможности расстаться с девственностью достойно – мне в глазах Валерии, а Валерии в моих глазах. Любую кандидатуру Валерия могла расценить как «фе-е», а я не желала столь низко пасть во мнении Валерии. Уверена, что Валерия опасалась того же самого с моей стороны. И тогда мы перебрали в уме всех представителей мужского пола в нашем городке. Пусть подождут «принцы Монако»… Но, к сожалению, картина получилась довольно скучная. С юношами «делать это» было бы унизительно для нашего «реноме», а из «трактористов» никто не захочет с нами связываться. Мы приплыли…

На следующий день Валерия после уроков повела меня в магазин «Тысяча мелочей». Мы остановились у витрины. «Там есть одна забавная штучка», – сказала мне Валерия. Она разводила руками, определяя размеры и форму «этой штучки» – со стороны, вероятно, мы выглядели очень смешно, если бы кто обратил на нас внимание. Валерия краснела и смущалась, а я никак не могла понять – для чего ей понадобилась рукоятка от напильника, или насадка от фена, или что-то в этом роде. «Какая ты дура!» – сказала вдруг Валерия, сдерживая слезы, развернулась и пошла прочь. Я догнала ее через пару шагов, сказала: «Хорошо, я куплю тебе эту штучку, только опиши ее поподробнее». Валерия вытерла слезы, рассмеялась, объяснила еще раз и осталась поджидать меня на углу. Вскоре я вернулась. «Купила?» – спросила Валерия. «Да!» – ответила я, потрясая упругим куском резинового шланга. «Сейчас же спрячь», – зашипела на меня Валерия и оглянулась вокруг. Я пожала плечами и спрятала шланг в школьную сумку. Всю дорогу Валерия молчала, разглядывая тротуар под ногами, как будто потеряла что-то или не нашла. Только возле самого дома она сказала: «Пойдем ко мне – родичи уехали допоздна». Мы бросили школьные сумки в прихожей, я позвонила родителям и сказала, что буду у Валерии учить уроки. «Выпить хочешь?» – спросила Валерия у меня. Я не отказалась. Время от времени мы курили с Валерией тайком от взрослых и наглядно для остальных и выпивали подобным же образом. «Прощай, девственность», – сказала Валерия и залпом осушила целый стакан красного вина. «Прощай», – сказала я и сделала то же самое. Я догадалась – для каких целей Валерии понадобился резиновый шланг… Таким образом, я стала «первым мужчиной» у Валерии. Валерия оказалась «принцем Монако» для меня – и тоже при помощи резинового шланга, прости меня господи…

«И жена облечена была в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом, и держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою блудодейства ее».[29]

Дальше мы на ощупь постигали премудрости любви друг с дружкой, но это выглядело скорее грустно, нежели романтично. Конечно, желание возникало, желание, возбуждение, оргазм и все прочее, но каждый раз мне приходилось переступать через психологический барьер, делать глубокий вдох, как перед прыжком в холодную воду с высокой вышки. Валерия, наоборот, погружалась в меня без вдоха, и я втайне завидовала ее раскрепощенности. Она первая находила чувственные точки, она изобретала новые положения, я следовала за ней и, кажется, получала больше, чем могла подарить. Ни до Валерии, ни после нее меня никогда не влекло к девушкам, женщинам и прочим представительницам нашего пола, а с Валерией – как возбуждаешься от прикосновения собственных рук, все говорят, что это грех, и все делают. Поэтому какой-то комплекс греховности у меня по отношению к Валерии развился, но я с ним жила. Разумеется, внешне это никак не проявлялось. Я проводила время с Валерией раскованно и страстно, и, если возникала подобная тема в разговоре, я смеялась и говорила: «А что тут плохого?» Но, оставаясь с собой наедине, я не чувствовала поддержки Валерии и начинала иногда сомневаться – а стоит ли продолжать эту связь? Конечно, подобные воззрения сформировались со временем, а в пятнадцать лет я думала только о том, как бы не оказаться посмешищем в глазах Валерии. Я старалась изо всех сил не выглядеть глупой закомплексованной девочкой по сравнению с «шикарной» Валерией.

Когда случилось несчастье с родителями Валерии и она осталась одна, над Валерией поначалу хотели учредить опеку, потом хотели отправить ее в интернат, затем прошел целый год, и необходимость присмотра за ней отпала сама собой… Валерия получала военную пенсию своего отца и жила, по моему мнению, припеваючи. Она как-то сразу и необратимо повзрослела, я, зажмурясь от ужаса, представляла, что со мною произошло то же самое… Что родители мои умерли и я осталась вполне самостоятельной. Но, открывая глаза, я желала всем здравствовать и бежала ночевать к Валерии, тем более что родители мои были нисколько не против этого. «У меня осталась только ты», – как-то вскользь обронила Валерия, я моментально разрыдалась, а Валерия топнула ногой и закричала: «Не смей меня жалеть!» Жалость унижала Валерию в собственных глазах. Самые смелые «игры» происходили между нами именно в это время. Валерия доводила меня буквально до сумасшествия своими ласками. А когда я лежала, уткнувшись в подушку, и понемногу приходила в себя, Валерия своими ноготками «рисовала» букву икс на моей обнаженной спине, и тогда я испытывала очередной и самый сильный оргазм, почти теряя сознание. Прости меня господи, но не было в моей жизни ощущений полнее и выше этого…

После окончания средней школы мы в одночасье собрались и решили уехать в Прагу. Валерии должны были выплачивать пенсию отца до восемнадцати лет, а мне, на первых порах, вызвались помочь родители. Для верности Валерия заколотила гвоздями ставни и двери своего дома – что еще делать с домом, она не знала. Мы поискали в траве «лягушкины секреты», да не нашли, сходили на речку, посмотрели на нее и помолчали, вернулись, посидели на скамейке возле заколоченного дома Валерии, подхватили вещи и отправились на автобусную остановку… Словом, без происшествий, вначале автостопом, а потом на поезде, мы добрались наконец до Праги и долго ругались возле Главного вокзала, решая – куда направиться дальше. Я предлагала остановиться хотя бы на месяц у своей родной тети, с которой была предварительная договоренность об этом, а Валерия убеждала меня, что жить в одном доме со старой пердуньей нет никакой необходимости. Веселее будет, если мы поселимся в гостинице, а потом подыщем и снимем для себя небольшую квартирку – настаивала Валерия. Вообще-то, мы собирались в Праге продолжить свое образование, благо аттестаты имели с отличием, но сделали все так, как настаивала Валерия. Вломились в гостиницу среди ночи, через две недели сняли «квартирку», а затем устроились на работу… Бархатная революция развернула перед нами прелестные картинки. Все изменялось прямо на глазах, и жить по ранее намеченному плану было бы по меньшей мере глупо…

«И на челе ее написано имя: тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным».[30]

Город Прага проглотил нас не задумываясь… Мы не могли поразить столицу своими выходками, Праге было в общем-то наплевать, «город на семи холмах» видывал за свою историю и не таких обормоток… «Сердце Европы» – prah – «порог» – предел, у которого мы с Валерией должны были бы остановиться или перешагнуть через него и пойти дальше. Наверное, глупо, но, когда я гуляла по Праге одна, мне все время казалось, что я совершаю нечто вдвойне непотребное. Например, люблю Валерию на ступенях собора. Что само по себе между женщинами не положено, а возле собора – особенно. Когда я спускалась в метро и держалась за поручень эскалатора, я невольно представляла, что съезжаю вниз по ноге Валерии. Когда я быстро поднималась по ступеням и дыхание мое становилось прерывистым, я буквально чувствовала всем телом, как бьется сердце Валерии, как отзывается на мои прикосновения грудь Валерии, и я слышу – это ее прерывистое дыхание. Прости меня господи, но когда я видела перед собою готическую дверь, таинственную дверь, как сложенные для молитвы ладони, и вдруг эти ладони слегка раздвигаются… Я не буду говорить, что я себе представляла… Обнаженная Валерия лежала передо мною, когда я смотрела на раскинувшуюся Прагу с возвышенности. Остроконечные шпили, как согнутые в коленях ноги, рука Влтава и золотые браслеты на ней, Валерия множилась на отдельные образы – то узкая улица напоминала мне о тесных объятиях, то я видела родинку, как у Валерии, на щеке дома – и снова эти образы собирались воедино, и Валерия грезилась мне огромным и многоликим городом во всей своей наготе… Этому надо было положить конец, и тем более потому, что я стеснялась посмотреть в глаза обыкновенному мужчине, ну, самому обыкновенному, чтобы он не догадался – как я его хочу, прости господи…

Работа для меня нашлась без затруднений – я просто-напросто поставила в известность свою родную тетю, мол, планы изменились и продолжать обучение я не собираюсь. Тетка поохала, известила об этом родителей и предложила мне место в семейной сувенирной лавке. Я продавала пивные кружки безумным туристам, которые забредали в этот уголок Праги, от нечего делать листала иллюстрированные журналы, дважды в день наведывался мой дядя. «Как идет торговля?» – «Как обычно!» Я зевала, дядя хлопал в ладоши, я прекращала зевать, дядя хохотал, и лавочка приносила нашей семье небольшой, но стабильный доход. Конечно, кроме пивных кружек различного объема и формы, на полках стояли глиняные солдаты Швейки, лежали кожаные сумки, сумочки и портмоне, пылилась посуда из чешского хрусталя, выпендривались туристические буклеты, и падали декоративные тарелки с нарисованными пьяницами, которые молились: «Господи, да пускай все сгинет и пройдет, но только наша жажда останется во веки веков, аминь». Я щелкала по носу какого-нибудь Швейка и закрывала сувенирную лавочку около шести часов вечера – безумные туристы отправлялись в питейные заведения… Дрыгая ногами, я подтягивала на себе колготки и шла домой, в наше с Валерией однокомнатное пристанище. «Тебе не надоело?» За первый месяц в Праге мы с Валерией облазили множество мест и ресторанчиков, но знакомиться с молодыми людьми принципиально не хотели – «надо оглядеться как следует, подруга». К нам постоянно проявляли интерес, а мы продолжали корчить из себя что-то особенное, а на самом деле это разновидность провинциалок, попавших в большой город. Они либо бросаются под первого встречного, либо погибают, но не сдаются, высокомерно поглядывая на всех. Но тем не менее мы подхватывали на лету шарм и манеры женщин этого города, через месяц уже капризничали в модных магазинах и перестали шляться по всем питейным заведениям подряд, от захудалой пивной до лучшего ресторана на Вацлавской площади. Мы сумели подобрать для себя то, что надо, и успокоились, как молодожены после медового месяца. Прекратили выдергивать себя каждый вечер прочь из дома – как ночные бабочки устремляются на панель. «Скажи, тебе надоело?..» Не в этом дело… Я шарахалась от мужчин, как закомплексованная девственница, я не знала ничего другого, кроме объятий Валерии, и когда однажды в метро на эскалаторе я увидела красивого парня и неожиданно для меня это видение закончилось непроизвольным оргазмом, я поняла, что пора… Этот парень не обратил на меня никакого внимания, проехал себе мимо, я пошатнулась. «Вам плохо?» – спросила у меня какая-то женщина. Мне было тогда хорошо… Только со временем я стала Кики, обрела собственные манеры и другую разговорную речь, могла послать куда угодно и отбрить кого угодно, научилась флиртовать одним мизинцем и видеть мужчин насквозь, но скорее всего осталась в душе Яной Райчек, прости меня господи… Прости меня и за то, что обращаюсь к тебе с маленькой буквы, ибо нести подобный вздор и произносить имя твое с заглавной буквы кажется мне еще более богохульным…

Как-то вечером я нашла повод поругаться с Валерией, демонстративно оделась, размахивая перед носом у Валерии черными чулками, и отправилась в одиночестве в ресторан. У меня не было определенного плана, и план подсел ко мне за столик сам, предлагая разделить с ним трапезу, а не заполнять дымом пустые стаканы. Я окинула его беглым взглядом и совершенно не запомнила – блондин ли он, лысый или брюнет, потому что мне было наплевать… Наплевать, что скажет теперь Валерия, думала я, возвращаясь рано утром домой в черных чулках, наплевать, как ночная бабочка, по улицам Праги, наплевать, рано утром в вечерних туфлях… На входную дверь была накинута цепочка, я хлопнула дверью и позвонила, Валерия сняла дверную цепочку и встретила меня на пороге совершенно голая… В комнате витал запах перегара, валялись в кресле мужские штаны с подтяжками, он вышел из туалета, весело помахивая хвостиком. «Привет!» – поздоровался он со мной и даже не прикрылся, а продолжал стоять «руки в боки», рассматривать меня и улыбаться. «Надевай штаны и уматывай», – сказала ему Валерия. «Ой, какие мы утром грозные…» – сказал он, намекая очевидно, что ночью Валерия была с ним любезнее. Он ушел через пять минут, совсем не принц из Монако, а мужчина средних лет, пузатый вдобавок. «Этот член на колесиках я прикатила сюда в три часа ночи, когда поняла, что ты не думаешь возвращаться», – сказала мне Валерия, и я почувствовала по ее интонации, что мы снова изменились… «Пора бы нам повзрослеть», – добавила Валерия. Я посопела немного и согласилась: «Пора бы». Каждая из нас не хотела в этой квартире оставаться и вспоминать проведенное вместе время, наталкиваясь на углы и стены – мы разъехались по разным углам Праги…

«И сказал мне Ангел: что ты дивишься? я скажу тебе тайну жены сей и зверя, носящего ее…»[31]

Вначале я пожила немного у тетки, потом сняла новую квартиру и пожила там, вначале с одним парнем, а потом с другим. Меня звали «замуж», я кричала: «Ау! Ау! Плохо слышно!», приглашала к себе в гости Валерию, приходила к ней и спрашивала: «Как ты живешь?» – «А вот так…» – отвечала Валерия, раздвигала ноги и хохотала. Она все еще работала в рекламном агентстве, я все еще работала в сувенирной лавке, шли годы, мы очень часто с Валерией встречались, иногда спали вместе, меняли работу, мужчин, одежду, привычки и снова обменивались мужчинами, вроде бы соревнуясь – с кем им было лучше, но иногда получалось, что лучше всего мне было с Валерией. Наверное, наверняка я любила Валерию с самого детства. «А если бы?..» А если бы она превратилась в мужчину – я перестала бы ее любить… Не спрашивай меня, господи, – почему, я сама этого не знаю. Потому что мужчины – это мужчины, а Валерия – это конец света. Вот мой ответ. У меня нет ни капельки лесбийских наклонностей – я пробовала переспать с другой женщиной, но даже в щеку поцеловать ее не смогла. Не вру и не оправдываюсь… А с Валерией все было для меня органично, все уравновешенно – ее одиночество, эксцентричность, фигура, мои школьные воспоминания, первые опыты любви, женское обаяние Валерии, ее характер, взаимопонимание без слов, ее ласки, умение приготовить быстрый обед – если убрать отсюда хоть капельку, я потеряла бы равновесие и разлюбила Валерию навсегда. Во всяком случае, спать бы с ней перестала. Какая тут взаимосвязь между сексом и хорошо приготовленным кексом – не мне решать, господи… Однажды я сфотографировала Валерию «по частям», чтобы развлечь Валерию во время ее весенней депрессии. «Зачем ты это делаешь?» – безвольно спросила у меня Валерия, ежась, как червяк, под фотоаппаратом. «Поляроид» в моих руках гудел, выбрасывая наружу квадратные фотографии – тоскливый глаз, кровавые губы, бледная рука. Это были все те же составляющие Валерии, но поникшие, как унылая Прага – когда стекает во Влтаву черная грязь со снегом и нет никакого удовольствия глядеть на серое человеческое месиво. Оно растекается по улицам, молча и настороженно. Никто не радуется самому себе – ни город, ни люди. «Зачем ты?..» Валерия слабо сопротивлялась, я щелкала фотовспышкой и размалевала Валерию губной помадой, как вампира. «Зачем ты издеваешься?» Валерия неожиданно для меня разрыдалась. Честное слово, я долгое время не могла понять природу депрессии. Я пыталась механически вывести Валерию из этого состояния, покуда однажды не почувствовала все то же самое. И не было у депрессии настоящих причин, как не было причин у погоды, а только какая-то высшая закономерность, какие-то вселенские грехи. Они внезапно концентрируются в нашей душе, и мы испытываем муки за все человечество… За все, что совершили мы и не мы, за все, что можем совершить и совершаем… Тогда я обняла Валерию и прорыдала с ней полвечера…

Когда Валерия выписалась из больницы, мы снова переделали себя до неузнаваемости. Я оказалась блондинкой Кики с голубенькими глазками, а Валерия – коварной брюнеткой с карими. Но самое удивительное, что мы с Валерией оказались очень похожи и внешне. Мы могли сойти за близняшек, будь в этом необходимость. Фокус природы и современного макияжа. Во всяком случае, с расстояния двух метров нас бы мать родная не различила. Я и Валерия попеременно наблюдали за Агриппиной, и очень скоро в поле нашего зрения оказались ее мужчины – Милош и Клавдио. Впрочем, поначалу мы интересовались только одной Агриппиной, покуда у Валерии не составился «грандиозный план – как больнее досадить Агриппине». Название плана мое, потому что Валерия использовала совсем другие слова и выражения, когда речь заходила об «этой сучке, пакости, старой потаскухе» и так далее, и тому подобное… Эпитеты Валерии не вызывали у меня возражений, если учесть то, что сделала Агриппина, но замыслы Валерии меня пугали…

Поначалу ее фантазии казались мне чистым ребячеством. Так мстительно играют с воображением дети. «Подойти к Агриппине, сказать „Добрый вечер“ и столкнуть ее с моста в воду. Одежда намокнет, и Агриппина утонет». Или: «Сбросить ей на голову мешок с дерьмом, чтобы дерьмом ее убило». Тетя мне рассказывала, как в детском саду «случайно» раскрыли «страшный заговор» пятилетних воспитанников. «Убийцы» строили козни против своей воспитательницы за то, что она не выпустила их гулять в положенное время. Копали во дворе ямку, фантазируя: «Идет она по дорожке, идет она вот так, потом вдруг бабáх – и головой об камень». Воспитанники самозабвенно трудились над этим проектом. Но все тайное становится явным по пути из детского сада домой. Конечно, дети моментально поделились своими планами с бабушками и дедушками. По каким-то причинам эти две возрастные группы всегда откровенны друг с другом. Пряча улыбки, дедушки и бабушки о чем-то долго беседовали с детьми – какие слова были сказаны, в какую дверцу слова постучались – об этом знаешь только ты, господи… Но назавтра дети, пыхтя, закапывали ямку в том же полном составе. Один рыжий мальчик продолжал фантазировать: «Или толкнуть Агриппину под автомобиль или с платформы метро…» Я по возрасту совсем не годилась Валерии в бабушки и не подыскивала нужных слов. Я думала, что все рассосется само собой, как опухоль, Валерия натешится со своими фантазиями – обратится в полицию или забудет. «Нет, – говорила Валерия, – я сделаю то, что сделаю… И Агриппина – то же самое… Теперь нас не остановить». Я чувствовала, что этим все и кончится, господи… Валерия сделает первый шаг, Агриппина второй, и скоро лед треснет, и они провалятся обе – одна по горлышко, а другую затянет под лед течением… Теперь я – Кики – бегала вдоль замерзшей реки и хлопала растерянно руками, как курица, потому что бегать и переживать за Валерию больше было некому…

С каждым днем замыслы Валерии становились все изощреннее. Она погрузилась в процесс с головой, стали прорисовываться и другие детали, образ Агриппины обрастал подробностями, и через некоторое время мне стало казаться, что Агриппина жила целую вечность – настолько про нее было много сказано. Валерия устраивала для меня представления – что говорит, что думает и как проводит время Агриппина. Я как зритель сидела в кресле, Валерия расхаживала передо мною по комнате и исполняла «Трагедию о жизни и смерти Агриппины». Вот она выходит из дома – не блондинка, не брюнетка, а шатенка, – оглядывается по сторонам, прежде чем перейти улицу. Держится спокойно и независимо, со вкусом одета, встречается с расхлябанным мужчиной средних лет по имени Милош – «здравствуй, подлец», – и они прогуливаются по набережной: Агриппина чуть впереди, а Милош пинает ногами камешки. Налетевший ветерок от Влтавы беспокоит прическу Агриппины – темно-русые волосы закрывают лицо, Агриппина поворачивается к ветру спиной и смеется, глядя на Милоша, который изображает птицу, летящую к ней в объятия. И кажется – они счастливы вдвоем и беззаботны. А вот и Валерия, словно капитан, стоит на Карловом мосту и следит за влюбленными сквозь окуляры… Здесь Валерия выхватывает из сумочки бинокль, и представление продолжается… Милош и Агриппина идут по улице, разглядывая средневековые дома, как любознательные туристы, вычерчивают пальцами в воздухе замысловатые виньетки. Они указывают друг другу на разные крыши и спорят о чем-то. Время от времени Агриппина заразительно смеется, а Милош ухмыляется себе в усы. Неожиданно они скрываются в подъезде, Валерия крадется за ними, Милош и Агриппина поднимаются на последний этаж и по чердачной лестнице забираются на крышу. Все тот же ветер задирает юбку на Агриппине, и Милош ему активно помогает. С Агриппины моментально слетает вся элегантность, и, словно кошка, она отдается Милошу на крыше, изгибаясь возле печной трубы восемнадцатого века… «Кстати, – говорит мне Валерия, – ты даже представить себе не можешь, какие проститутские трусики надевает для этих прогулок наша элегантная Агриппина… Да уж, – добавляет Валерия, – никогда не догадаешься, что прячется у женщины под юбкой…» А на мой литературный взгляд, Валерия слишком увлеклась образом Агриппины, вникая в такие детали…

«Зверь, которого ты видел, был, и нет его, и выйдет из бездны, и пойдет в погибель…»

[27] Новый Завет. Откровение Иоанна Богослова (Апокалипсис), 19:2. Под «любодейцей» подразумевается Римская империя, город Рим.

[28] Новый Завет. Откровение Иоанна Богослова (Апокалипсис), 17:1.

[29] Новый Завет. Откровение Иоанна Богослова (Апокалипсис), 17:4.

[30] Новый Завет. Откровение Иоанна Богослова (Апокалипсис), 17:5.

[31] Новый Завет. Откровение Иоанна Богослова (Апокалипсис), 17:7.