Легкий завтрак в тени некрополя: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Нет, – сказал я и снова попятился.

Но в моем голосе, видимо, не звучало былой уверенности, потому что Агриппина застегнула куртку и подвела черту:

– Значит, договорились – Ацерронию я отпускаю, – повернулась и вышла из комнаты.

А я еще какое-то время стоял, словно загипнотизированный ее взглядом. А потом взбесился. Выбежал следом за ней из комнаты и крикнул:

– Если она уедет – я тебя убью!

– Возможно, это уже не самое страшное… – прозвучал голос Агриппины из гостиной.

Я запрыгнул обратно в свою комнату и хлопнул за собою дверью так, что нервная Ацеррония, как страус, вероятно, натянула юбку себе на голову.

Я слышал, как они бегали по дому, собирая вещи Ацерронии, как звонили по телефону, выясняя расписание поездов, как пробовали вызвать такси, но где же его в Байях найдешь… По моим представлениям, поезд на Рим отправлялся только завтра утром, но Ацеррония ни за что не хотела оставаться на ночь в доме, боясь, вероятно, что в силу какой-то причины она вынуждена будет остаться с нами навсегда. Они даже позвонили в местное отделение охраны правопорядка в надежде, что козлы выделят машину и подвезут их до вокзала. Но там, видимо, удивились такой поездке на ночь глядя, и им пришлось наговорить кучу глупостей о какой-то мифической подруге, которая проживает как раз возле вокзала и где потаскуху Ацерронию ждут и днем и ночью. В отделении, должно быть, согласились подвезти их, и машина у козлов оказалась свободна, да потаскухи вдруг передумали, вероятно из опасения близко контактировать с силами охраны правопорядка ввиду пикантности ситуации. Извинились и сказали, что доберутся сами. И тогда они, как я понял из выкриков, решили переплыть озеро на лодке и тем самым сократить путь до железнодорожной станции.

Я лежал на кровати и чувствовал, как у меня все клокочет от ярости. Почему вдруг, спрашивал я себя, все должно подчиняться ее желаниям? Хочу – родила, хочу – дала. Неужели жизнь в этом мире подчиняется только желаниям женщины? Почему вообще есть какая-то фатальная необходимость в женщине? Мужчина заканчивается там, откуда он появился, и становится зависимым от этой пропасти, которая его выбрасывает, а затем снова поглощает. Бильбоке. Только женщина по своему желанию выбирает продолжение игры. Стало быть, именно она такого продолжения хочет… Бильбоке…

Я встал с кровати и разделся догола. Затем погасил в комнате свет и выскользнул на балкон. Перелез через решетку и спрыгнул в сад. Подошел к окну в гостиную и посмотрел. Ацеррония и Агриппина уже собрали вещи и стояли посреди гостиной, о чем-то совещаясь. Потом Ацеррония крикнула в потолок «До свидания!», обе прислушались, еще немного постояли и пошли к выходу. Я спрятался в кустах и даже почуял знакомый запах обеих потаскух, когда они проходили мимо.

Они шли и щебетали, аки куропатки, по дороге к озеру. Ацеррония сразу же за калиткой пришла в хорошее расположение духа, Агриппина, видимо, тоже вздохнула с облегчением, считая, что ситуация разрешилась от бремени сама собой. Я скользил за ними по траве, по траве, по траве до самого озера. Сгустившаяся темнота скрывала мое присутствие, и, пока они гремели веслами, отвязывали лодку и, хохоча, сталкивали ее в озеро, я сидел по уши в холодной воде в каких-то двадцати метрах от них. Вечер был поздний и тихий, ни ветерка, ни тучки, ни души кругом. Только я и две потаскушки в лодке.

Когда они оттолкнулись от берега, я набрал в легкие побольше воздуха и нырнул, стараясь плыть под водой как можно дольше. Но зря я так старался, потому что потаскушки были слишком увлечены веслами и слишком беззаботны, чтобы глядеть по сторонам. И выплыл я совсем недалеко от лодки, два осторожных движения – и вот уже незаметно для них я ухватился за корму. Не мешая им отгрести подальше от берега, я покуда особо не высовывался, да Ацеррония, сидящая на корме, назад не оглядывалась и невольно прикрывала меня спиной. Агриппина гребла сильно и без женского кряканья от натуги. Наконец я решил, что довольно, подтянулся на руках и влез в лодку со словами: «А вот и я, крошки». Ацеррония отпрыгнула от меня к Агриппине и заскулила. А я стоял на корме, широко расставив ноги, и причина нашего недопонимания болталась у меня между ног, как маятник.

– Сморчок, – сказала Агриппина, указывая веслом ниже моего живота.

И тогда я стал раскачивать лодку. Раскачивал, раскачивал, раскачивал, раскачивал. Ацеррония и Агриппина молча следили за моими действиями, одна с ужасом, другая с равнодушным спокойствием, в конце концов лодка перевернулась и все оказались в воде.

«…Ацерронию, кричавшую по неразумию, что она Агриппина, и призывавшую помочь матери принцепса, забили насмерть баграми, веслами и другими попавшими под руку корабельными принадлежностями, тогда как Агриппина сохраняла молчание… Впрочем, и она получила рану в плечо…»[12]

– Ну что? – крикнул я Агриппине, немного отдышавшись. – Теперь ты довольна?

Агриппина цеплялась одной рукой за перевернутую лодку. Ее спортивная куртка была разодрана до груди, а из раны на левом плече сочилась кровь. Я находился в двух метрах от Агриппины, стараясь уловить и задержать на себе ее взгляд. Но Агриппина, заваливаясь на спину, смотрела в никому не ведомую, кроме нее, точку. Это продолжалось довольно долго, я все плавал вокруг Агриппины, вглядываясь в ее лицо, покуда лодка не пошла ко дну, увлекая за собой и Агриппину. По-моему, она просто не захотела ее отпускать.

Только тогда я поплыл прочь и совсем уже обессиленный выбрался на берег. Окончательно я смог прийти в себя дома. В своем двухэтажном доме неподалеку от озера в Байях…

Утром меня разбудили козлы правопорядка. Заикаясь и дополняя друг друга, они сообщили мне, что произошло несчастье – лодка, в которой моя мать с подругой, подруга с матерью, плыли на другую сторону озера, она нам звонила, да, она нам звонила и просила подвезти, а если бы подвезли, а если бы не подвезли, козлы, лодка перевернулась, лодка перевернулась, надо пойти на берег и взглянуть, взглянуть, их вытащили на берег, взглянуть, они там… И я пошел на берег вместе с козлами.

Они действительно лежали там. У Ацерронии, как всегда, юбка была выше трусов, а Агриппина так и смотрела в небо, только глаза у нее еще больше потемнели. «Надо закрыть ей глаза, надо закрыть ей глаза», – шептались вокруг меня человеки, и они закрыли ей глаза. Как я понял, меня никто ни в чем не подозревал, а все только жалели. И тогда я ошарашил всех. Я посмотрел на мертвую Агриппину, на ее удивительную грудь, на ее длинные стройные ноги и сказал:

– А красивая у меня была мать.

«С тех пор я могу представить себе все что угодно. Я говорю: „Ну ладно, я переспал с матерью. Что из этого?“ И тотчас изгнанные моим равнодушием картины преступления и инцеста отходят на второй план».[13]

Я не могу рассчитывать на снисхождение. Я не могу похвастаться родовой травмой. У меня не было отчима, который насилует девочек-подростков. В юном возрасте меня не отправляли на панель. Я почти с отличием закончила обучение в школе. Моя мама не опустившаяся алкоголичка. Отец не напивался каждый вечер перед телевизором. Мама не нюхала кокаин. Отец не грабил прохожих, не размахивал столовым ножом. После школы меня не изнасиловали в подвале. Я не бегала в разорванной одежде в полицейский участок. У меня очень устойчивые регулы. Я не забеременела от одноклассника. У меня не родился после этого младенец. После школы я устроилась на хорошую работу в рекламное агентство. Меня случайно не пырнули ножом в лифте бандиты. Я не давала показаний в суде под присягой. Меня не опекала служба перемещения свидетелей. Я не курила марихуану. Я регулярно посещаю дантиста. Я не подглядывала за своими родителями. Я не сожительствовала с родным братом. Если я рассказываю психоаналитику какие-нибудь сказки, то только потому, что он этого хочет. Я никогда не бывала в притоне. У меня нормальная реакция на нормального мужчину. Я не фригидна. Я не теряю сознания во время полового акта. Я плачу налоги. Меня не сбила машина после помолвки. Молодой жених не рыдал над моей свежей могилой. В рекламном агентстве я работала сорок часов в неделю. Меня не похищали террористы. У меня нет сутенера. Моя мать не попала на старости лет в психиатрическую больницу. Меня не возбуждают порнографические фильмы. Мне не делали операцию по удалению аппендикса. Мне не мерещатся всюду фаллические символы. Я не испытываю ненависти к мужчинам из-за того, что мне в детстве опротивел отец. Я не похожа на свою мать внешне. Мне двадцать шесть лет. Я не считаю, что красивое белье – пустая трата времени. У меня нет аллергии на кошек. У меня большие проблемы – я ненормальная…

Через год я озверела от этой работы. Телефон. Телефон. Телефон. Телефон. Все время звонил телефон. Каждую минуту. Стоило мне повесить трубку, как тут же раздавался звонок. «Рекламное агентство! Слушаю вас!» И снова звонок. «Рекламное агентство!» Я не знала, куда мне кинуться. Под колеса, под директора или под Кики? Когда мужчины, знакомясь, спрашивали у меня номер домашнего телефона… Короче, я диктовала все, что требуется, и жила себе дальше спокойно. Номер-номер, вот это номер. Номер у меня действительно был, только домашнего телефона не было. Я его выбросила прямо на улицу с четвертого этажа. И даже не посмотрела, попало кому-нибудь телефонным аппаратом по башке или нет. Потому что однажды вечером, сидя дома, я неоднократно поднимала телефонную трубку и машинально говорила: «Рекламное агентство! Слушаю вас!» «Ты переутомилась на своей работе!» Я озверела. Через год. «Через год, через год, как созреет виноград…» Из рекламного агентства я уволилась. Целую неделю я наслаждалась тишиной в квартире. Включала на полную мощность проигрыватель, телевизор, магнитофон. Выключала. Где телефонный звонок? Нету! Что и требовалось доказать. За целую неделю я только дважды выходила из дома, чтобы купить себе продукты. Все время лежала на диване, слушала музыку и пыталась попадать шкурками от бананов в мусорное ведро. Уже через день мой результат равнялся: девять шкурок из десяти – точно в цель. Я поняла, что достигла почти совершенства. Убрала в мусорное ведро все десятые шкурки и отправилась бродить по городу. Спускалась в метро, ехала в поезде, выходила из метро и попадала в новый район. Скоро все районы мне тоже осточертели. Люди пили кофе, общались, спешили на работу. Когда кто-нибудь пробовал пообщаться со мной, я гнусавила: «Что-о-о? Что-что-о-о-о?» И корчила такую физиономию, будто мне предлагают бабахнуться на Луне, да еще вверх ногами. Может быть, я и бабахнулась бы. Только никто не предлагал. На Луне. Обычно мне предлагали зайти на чашечку кофе или просили разрешения заглянуть на чашечку кофе ко мне. «Что-о-о? Что-что-о-о-о?» Кофеманы проклятые. Есть ли в этом городе маньяки, кроме меня? Кто изнасилует девушку, такую беззащитную, такую хорошенькую? Прямо на мусорном бачке! Только я буду сопротивляться. Извините, но я должна сопротивляться! Ведь я – порядочная девушка. «Что?!! Что-что-о-о-о?»

Однажды во время своих блужданий по городу я увидела на пешеходном переходе женщину в красных туфлях. Она стояла на островке среди потока встречных и поперечных машин, гудящих, свистящих, ревущих, она стояла там как гром среди ясного неба. Я догадалась, что женщине забрызгали левую туфлю и ее колотило от бешенства. Машины, человечество, инопланетяне – какая разница, кто виноват? Левая туфля забрызгана – вам всем не жить! Ее лицо ничего не выражало, кроме глубочайшего презрения к автотранспорту. Но я почувствовала, как сжимаются ее кулаки, пылают от злости щеки и колотится сердце. Если хотите знать, что такое женская солидарность, – вот она. Мы понимаем друг друга, как магниты. Иногда отталкиваемся, иногда притягиваемся. Мы солидарны в одном – надо постоянно держать друг дружку в поле зрения. Все остальные женские объединения – писькина грамота. Ни один мужчина, философ, математик, распрогений, не объяснит – почему женщина сделала то, а почему это. А я даже объяснять не буду. Я почувствую.

Через неделю ко мне привязался Брошенка. Долговязый прыщавый парень с глазами онаниста. Когда именно он увязался за мной, я не заметила. Брошенка держался все время на расстоянии, то пропадая из поля зрения, то появляясь. Слонялся по улице, покуда я сидела в баре. Делал вид, что он случайный прохожий и читает газету, когда я заходила в магазин. Милый мой недоносок. За женщиной надо приглядывать краем глаза, а не сверлить ее взглядом. Неприятное ощущение ползало по мне, как навозная муха. Я не могла отделаться от мысли, что мне надо принять душ. Непременно. Теплый душ, пенистую ванну. Я была готова тут же бежать домой и вдруг перехватила взгляд Брошенки. Так я обнаружила, что за мною следят.

Наверное, всякий мужчина до определенного возраста похож на зародыш. На прыщавый, неоформившийся зародыш. Не буду скрывать – от юношей меня тошнит. Как от бледной, прозрачной, огромной личинки. Брр, какая мерзость. Это отвратительное гоготанье, эти квакающие голоса, эти компании подростков с красными руками, их покрытые пухом морды, сопливое харканье и все, все, все, что относится к зародышам мужского пола, – ненавижу. Не знаю почему – меня тошнит. Если здесь есть повод обратиться к психиатру – вяжите меня и тащите меня. Сама не пойду. Потому что добрый доктор будет спрашивать: «А какие, дорогуша, вам юноши очень не нравятся? С большими гнойными прыщами или с маленькими?» Тогда меня вывернет, и я захлебнусь собственной рвотой. «Все дело в том, милочка, что у вас не было родного брата, – скажет добрый доктор. – Тогда бы…» Тогда бы я забилась в предсмертных судорогах. Ты слышишь меня, доктор? Я рожать не хочу только по одной причине. Вдруг родится мальчик. Прелестный пухленький мальчик. Ну разве возможно его не любить? Он будет ходить в школу. Умный, причесанный, чистенький мальчик. Мы будем вместе завтракать, будем обедать. Он будет расти. И вдруг превратится в отвратительное, харкающее, гогочущее, гнойное чудовище. Я этого не выдержу. Я его растерзаю, как свой послед. И закопаю в саду ночью, чтоб не увидели соседи мой позор, мой ужас. Не-ет. Уж лучше без этих переживаний. Кто может гарантировать, что у меня родится девочка? Приходите ко мне на чашечку кофе…

Брошенка вечно ковырялся в кармане, разглядывая меня с головы до ног. Вероятно, мастурбировал прямо на ходу. Что за развлечение? И почему он прицепился именно ко мне? Вон сколько по улице женщин бегает. В разноцветных туфлях. Так нет же – Брошенка неотступно следовал за мною и ковырялся в кармане, и ковырялся. Что-то ко мне притягивает все патологическое. Несколько раз я пыталась заманить Брошенку в ловушку, чтобы спросить – а какого черта ему от меня надо? Я забегала в разные заведения, чтобы неожиданно выскочить из засады, но Брошенка дожидался, пока я оттуда выйду, стоя на другой стороне улицы. Только один раз он заинтересовался – что же я буду делать в бильярдной? Поперся за мной. Я выпила за стойкой рюмку текилы, выбрала бильярдный стол и мастерски раскатила девять шариков. Выпила еще рюмочку и стала укладывать шарики по лузам номер за номером, номер за номером. Брошенка устроился на скамеечке у стены и наблюдал, как я выгибаюсь возле бильярдного стола. Естественно, что Брошенка был не одинок. Компания рокеров шумно обсуждала – «яйца на столе или не яйца?». (Ничего похабного – бильярдный термин, когда два шарика тесно соприкасаются.) Я не боюсь мужчин, с яйцами или без, я всегда знаю, как себя вести и что делать. Приобретенный опыт плюс природное чутье. Как может выжить в этом мире женщина, если она не знает, когда раздвигать ноги, а когда уносить ноги, да побыстрее? Рокеры – добрые ребята со своими парнями, в число которых входят мотоциклы и особый отряд специально обученных девиц. Не надо жеманно глядеть рокеру в глаза. Просто решительно тяпни пивка или текилы, правильно раскати бильярдные шарики по столу – это ему понравится. Мне ли не знать рокеров. В кожаных куртках. Однажды я целых два месяца не вылезала из седла, катаясь «от побережья до побережья». Беспечный ездок. Там же в седле и трахалась. Надоело – до чертиков. Вернулась домой и неделю падала с кровати. Удивительно – на мотоциклетном сиденье спала, как эквилибрист, а с кровати падала. С непривычки. Кроме рокеров в бильярдной были и другие завсегдатаи. Шелуха и семечки. Как только я врезала по шарам, «джентльмены» глазели лишь на меня. Законное право. Именно для них предназначены такие живые картинки. Какие тут эротические корни, не берусь судить. Но девушка с бильярдным кием – это то, что прописывает доктор безнадежным импотентам. Как последнее средство. Что тут эротичного, не мое женское дело. Мое дело – катать разноцветные шары длинной палкой. Хрясь – как научил меня отец, отставной полковник, хрясь – как я играла с ним еще в детстве. Минут через пять вокруг моего стола собрались все мужчины, которые были в бильярдной. Наблюдали и шумно аплодировали. Понятно, что Брошенка остался сидеть у стенки. Тогда, перед тем как закатить в лузу особенно трудный шар, я в раздражении бросила на стол бильярдный кий. «Совершенно невозможно играть!» – заявила я. «Что случилось?!! В чем дело?!!» – наперебой загалдели мужики. «Вот этот недоносок, – я указала на Брошенку (он прижался к стене), – этот недоносок все время заглядывает мне под юбку». Ну, скажем, заглядывали все, но «джентльмены» с радостью накинулись на моего недоноска. «Одну минуточку, – сказала я, когда Брошенка повис, как тряпка, между двумя здоровенными рокерами. Я взяла со стола кий и брезгливо потыкала недоноска во впалую грудь. – В чем дело? Что тебе от меня надо?» Брошенка злобно извивался между «кожаными», но лягаться не смел. Только зыркал на меня из-под рыжих бровей. У него были студенистые глаза неопределенного цвета, конопатое лицо и зеленая сопля под носом. Таким я запомнила сына Агриппины. «Выбросьте эту мразь отсюда», – сказала я. И тогда Брошенка совершил трагическую ошибку. Он извернулся и укусил одного из «кожаных» за руку, а другому оцарапал лицо. Надо знать поддатых рокеров, чтобы не делать этого. Надо понимать, что пьяные рокеры топчутся перед самочкой, пуская слюни. Рокеров много, а самочка одна. Все нервничают. Брошенка, по молодости лет, этого не учел. Или характер у него был такой – неуживчивый со своим телом. Когда рокеры принялись месить Брошенку, я не могла бы их остановить. У рокеров от природы мало тормозной жидкости в голове. Я только услышала, как жалобно стонет Брошенка: «Ы-ы! Ы-ы!» – когда удары попадали ему по почкам. И еще слышала, как чмокаются об него кулаки и как зовет Брошенка свою мамочку: «Ой, мама! Ой, мамочка!» Я так же решительно покинула бильярдную, как и появилась. Бильярдную, где мужчины учили уму-разуму недоноска. Иными словами, я сознательно бросила Брошенку на съедение рокерам. А какого хрена им еще делать? Вины, сожаления у меня не возникало. Я не всегда такая стерва, но временами на меня находит.

Но Брошенка выжил. В ту пятницу я покупала продукты в супермаркете. Для пропитания Джо. Короткий отрезок жизни у меня по кровати ползал мужчина Джо без носков. По правде говоря, Джо порывался ползать в носках, но я запрещала. Уж очень они у него воняли. Все хорошо было устроено в этом мужчине, кроме ног и носков. Со временем я отправила Джо куда подальше. Но мне постоянно казалось, что где-то в моей квартире Джо оставил свои носки. Я принюхивалась и поливала окрестности дезодорантом. Дух Джо преследовал меня долго. И вот… Между металлическими корзинами и тележками, вдруг я вижу, стоит Брошенка, смотрит на меня и пускает слюнявые пузыри. Видимо, ему в бильярдной сломали нос. Желтые круги вместо глаз, на челюсти пластырь, и неизменная сопля высовывается. Вдох – нет сопли, выдох – сопля на месте. Я не поклонница таких фокусов. Отвела глаза в сторону. Купила продукты и пошла нюхать Джо. Еще обернулась несколько раз, чтобы недоносок за мною не увязался. Но его и след простыл.

Вечерело. Веселые лужицы подмигивали на асфальте – только-только зажглись уличные фонари. Я держала в руках два пакета с продуктами, поэтому никак не могла попасть ключом в замочную скважину, чтобы открыть дверь. Оставалось только нажать носом кнопку переговорного устройства. Тогда бы Джо слез с кровати, надел бы носки, спустился бы вниз по лестнице и открыл бы для меня дверь в парадную. Описаться можно, пока это произойдет. «Вам помочь?» – спросила меня женщина с любезной улыбкой на лице. Я только утвердительно кивнула и отдала ей ключ. Приятная женщина, которой слегка за тридцать, которая со вкусом одета, у которой замечательные дорогие духи. Она открыла входную дверь и вернула мне ключ. «Спасибо!» – сказала я. «Пожалуйста-пожалуйста», – ответила женщина. Голос у нее тоже был приятный. Бархатное контральто. Я протиснулась со своими пакетами в парадную.

[12] Тацит Корнелий. Анналы. Кн. 14. Гл. 5. И далее: «После этого [после кораблекрушения] все с тем же притворным спокойствием она [Агриппина] прикладывает к ране целебные снадобья и к телу – согревающие примочки, а также велит разыскать завещание Ацерронии и опечатать оставшиеся после [Ацерронии] вещи, только в этом действуя без притворства».

[13] Бунюэль Луис. Мой последний вздох (роман-воспоминание). Луис Бунюэль подразумевал в контексте свое воображение.