Легкий завтрак в тени некрополя: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Агриппина внимательно посмотрела на меня и сказала:

– Угу!

– Угу! – сказала Ацеррония.

– Угу-угу! Филин! – выкрикнул я, захохотал, загугукал и принялся хлопать руками себя по бедрам, подразумевая крылья.

Они поняли, что разговор с ними закончен, и убежали обратно на кухню, чирикая о долгих сборах и дальней дороге. Но они все поняли. И я все понял. Агриппине в ту пору было тридцать четыре года, Ацерронии, кажется, столько же. Мне – семнадцать. За Агриппиной я постоянно украдкой подглядывал, и увиденное давало мне пищу для мастурбаций. У Ацерронии… У Ацерронии юбка постоянно задиралась выше трусов. Обе чем-то похожи, и телосложения и роста приблизительно одинакового. Без животов и других лишних отвислостей. Только одна была блондинкой, а другая – шатенкой. В эту ночь я онанировал два раза, и с особым удовольствием…

А утром Агриппина разбудила меня стуком в дверь. Спросонья я заорал, чтобы она так больше не делала, не барабанила, потаскуха, чуть свет, а то – голову ей в мусорное ведро и на помойку… Но тут я вспомнил кое-что из вчерашнего и приутих.

– Собирайся, – крикнула Агриппина из-за двери. – Через час уезжаем. Я только что вызвала такси.

Экая зараза, а ведь мне еще надо было пересмотреть свою библиотеку, чтобы выбрать для этой поездки самые необходимые книги. Но, слегка поразмыслив, я, конечно же, быстро сообразил, что для подобного турне как нельзя лучше подойдет двухтомник Корнелия Тацита, книга Гая Светония Транквилла, исторические записки Диона Кассия и трагедия Псевдо-Сенеки «Октавия».[10]

Уложив нужные книги и побросав какие-то вещи в рюкзак, я еще чистил зубы, когда Агриппина ворвалась в ванную и сообщила, что такси уже у подъезда. От злости я плюнул в нее зубной щеткой вместе с пастой. Но Агриппина увернулась и сказала, что будет ждать меня в машине и чтобы я поскорей, потому что надо заехать еще за Ацерронией, потому что Ацеррония… Я плюнул второй раз, и уже только пастой.

В конце июля, как мне кажется, в Байи едут только неврастеники, которым не дотерпеть до следующего лета, но мягкий вагон первого класса всегда переполнен. Из чего можно заключить, что неврозы – признак высшего класса общества. Я, Ацеррония и Агриппина разместились в трехместном купе с умывальником и туалетом. Вообще-то наше купе было для двоих, но имелась откидная полка, как объяснила проводница, для ребенка. Усмотрев в подобной скученности существенные неудобства, я так естественно пришел в ярость, что на это в вагоне первого класса никто не обратил никакого внимания. Тогда, забросив рюкзак на откидную полку, я заперся в туалетной комнате и гадил там из вредности до самого отправления поезда. Когда же поезд набрал приличный ход, я забрался на откидную полку и не слезал оттуда до самой остановки в Байях. Без воды, без пищи, без дурацких разговоров я лежал почти что сутки, закрыв глаза, не реагируя на причитания Ацерронии, на попытки Агриппины засунуть мне в рот какую-то холодную котлету; стиснув зубы, чтобы не расхохотаться, я лежал как мумия, слушая бесконечный стук колес… Тук-тук-тук, тук-тук-тук! На следующее утро, по остановке в Байях, я снова закрылся в туалетной комнате и освободил себя от всего, что накопилось.

В Байях у Агриппины имелся двухэтажный домик у озера. Километров семь от железнодорожной станции. Достался он Агриппине в награду за особые половые заслуги от моего папашки. Сквозь детские воспоминания рыжая колючая борода моего папашки проходит красной нитью. Слава богу, этот козел сбрил себе бороду на старости лет. И женился, как я слышал, во второй раз на девице чуть ли не моего возраста. Время от времени он посещает и теперь Агриппину, топчется в прихожей с подарками по случаю какого-нибудь праздника. И очень хорошо, что этих общенародных праздников в нашей стране стало меньше…

Итак, домик… Домик стоял на отшибе, за невысоким забором, который не давал распространиться буйной растительности из сада по всей округе. Воротами давно никто не пользовался, наверное, с того самого времени, когда папашка смотался отсюда на последней и единственной в нашей семье машине. Поэтому в сад, под верещание Ацерронии и Агриппины «Ах, какой воздух, ах, какой дивный воздух», мы попали через неприметную калитку. Всю осень, зиму, весну и часть лета в доме никто не жил. Для сохранности сырого тряпья, которое Агриппина с Ацерронией тут же стали развешивать, чтобы оно подсохло, дом ставился под сигнализацию в местном отделении охраны правопорядка. Оттуда сразу же и позвонили – поздравить Агриппину с открытием, как они сказали, нынешнего сезона, козлы. Про козлов сказал я.

Особо не вдаваясь в детали планировки, отмечу, что меня заинтересовала только комната с книгами, брошенными в кучу, как для погребального костра. Но в основном это оказались дамские романчики, и я их выбросил в коридор, потому что решил занять именно эту комнату, а уважаемый Корнелий Тацит не должен был соседствовать с литературными экскрементами. Из комнаты – дверь на балкон. Я вышел поглядеть, какой с него открывается вид. В саду копошились Агриппина с Ацерронией, раскладывая подушки и одеяла по солнечным местам. «Когда будем жрать?!!» – крикнул я, и они забегали, как куры, выбирая из сумок снедь и хлопая дверцей холодильника.

Помнится, что накушались мы изрядно. Я был в том случае паинькой – не утащил жратву в свою комнату, а ел в гостиной, вместе с Ацерронией и Агриппиной, правда, сидел чуть поодаль. Потаскушки натащили из подвала разных сортов вина, я дегустировал и глупо хихикал, с полной пастью ветчины и хлеба. От спиртного я всегда становлюсь менее энергичным, и в этот день опьянение нежило меня и забавляло, я как бы раздваивался и смотрел на себя со стороны. Хихикающее тело оставалось само по себе, а сам я вроде тучи витал под потолком, злобно ухмыляясь. Если бы похмелье не возвращало меня обратно вместе с головной болью, всю жизнь я бы только и делал, что пил. И пусть бы тело принадлежало хихикающему полудурку, зато в основном я бы был свободен, как призрак, неподсуден и неподвластен. Агриппина с Ацерронией все подкладывали мне на тарелку еды да подливали вина. Мне, витающему над собой, было понятно, почему они так стараются и что за этим должно произойти…

Но ничего особенного не произошло – я уснул, сидя в кресле. Очнулся около пяти часов утра. Видимо, когда я вчера вырубился, потаскушки забросали меня пледами и оставили в покое. Я еле выбрался из этой шерстяной берлоги, налил себе вина и с полным бокалом пошел в сад. Мне надо было припомнить и как следует обдумать свой сон…

…Будто я брожу по какому-то огромному залу, запрокидываю голову, вглядываюсь и не вижу потолка. Наверное, это древнегреческий храм. Вокруг строительные леса, на них копошатся рабочие, вдруг что-то падает сверху мне прямо на голову. Боли я не чувствую, только в том месте, куда меня ударило, на голове образуется корка. Я трогаю ее пальцем, корка, как картонная, противно прогибается, из-под корки сочится какая-то жидкость, и я думаю, что это кровь. Меня обступают рабочие, говорят – надо идти к доктору, и ведут меня, держа за руки. У большого белого здания рабочие меня оставляют, уходят, показывая пальцами на здание. «Доктор там, – говорят они, – иди, доктор там». Я и сам это знаю и иду, но меня задерживает охрана этого здания и требует предъявить пропуск или сказать пароль. Я не знаю никакого пароля, и они не пропускают меня к доктору. «Пароль, – все время спрашивают они, – скажи пароль». И тут ко мне подходит Агриппина и спрашивает, что произошло. Агриппина в облегающем черном платье, это платье-мини, которое едва прикрывает ее тело от груди до бедер, я знаю, что теперь Агриппина проститутка. Агриппина говорит: «Я тебя сейчас отведу к доктору», берет меня за руку и ведет к лифту. С нею все здороваются, у нее короткая стрижка и черные как смола волосы. Лифт открывается, я вижу, что в нем только мужчины в модных костюмах, много мужчин. Агриппина заходит к ним в лифт, и я понимаю, что это ее клиенты, она проститутка, но мне все равно. Агриппина спрашивает: «Тебе все равно?» Я отвечаю: «Все равно». Агриппина машет мне рукой, мужчины улыбаются и тоже машут мне руками, лифт закрывается, и я остаюсь один. Ко мне подходит медсестра, говорит, что доктор уже ушел и что больница закрывается. Я не могу там больше оставаться, потому что больница закрывается. Я трогаю пальцем корку на голове, выхожу на улицу и жду Агриппину, я знаю, что она обязательно придет. Рядом со мной играют мальчишки, они возятся на земле, не обращая на меня никакого внимания. Агриппина приходит и спрашивает, почему я здесь и что сказал доктор. «Доктор ушел», – отвечаю я. Тогда Агриппина говорит, чтобы я оделся, потому что на улице холодно. Я голый. «Оденься», – говорит Агриппина и подает мне презерватив. Я беру у нее презерватив и надеваю. Это несложно, потому что мой член торчит в напряжении, но презерватив детский. «Он детский», – говорю я себе, потому что вижу – к презервативу прикреплены на веревочках шарики, надувные сердечки, резиновые зверюшки, и все это висит в воздухе вокруг презерватива на моем члене. Мне будет неудобно надеть штаны, и я, обрывая все эти сердечки и шарики, надеваю штаны. «Ты готов?» – спрашивает Агриппина. «Я готов», – отвечаю я и просыпаюсь…

Должно быть, я выпил целую бутылку, пока ходил между деревьями и вспоминал свой сон, потому что, когда Агриппина с Ацерронией вышли в сад, а уже совсем рассвело, я хихикал беспрестанно. Ацеррония разохалась, вынесла из дома кувшин с холодной водой, поплескала мне в лицо и протерла полотенцем. Потом меня пичкали завтраком, я жевал что попало и все думал, когда же произойдет то, ради чего я сюда приехал. Или они передумали, или совсем об этом и не думали, а все, что должно было случиться, – плод моих фантазий.

После обильного завтрака Ацеррония с Агриппиной вынесли на солнце шезлонги и разлеглись загорать. Я кружил вокруг, якобы прогуливаясь, но на самом деле разглядывал их, загорающих в бикини. Ацеррония и Агриппина надели солнцезащитные очки, и это было для меня как нельзя кстати, будто я пялился на слепых и беспомощных, не рискуя встретиться с ними взглядом. Помнится, я все время старался зайти сзади, чтобы заглянуть между их ног, но, к сожалению или по умыслу Агриппины, этого мне никак не удавалось сделать. Они то лежали скрестив ноги, то прикрывались полотенцами. Вообще, подглядывать за сучками я люблю. Одно время я шлялся по улицам, наблюдая за какой-нибудь дамочкой, но после одного неприятного случая… Словом, после этого случая я за стервами по улицам особенно не хожу…

Когда я вдоволь насмотрелся на Агриппину с Ацерронией, то был уже на пределе от своих фантазий и опьянения. Тогда они сложили шезлонги и пошли в дом, как я понял, принимать душ. Мне казалось, что все их проделки тщательно спланированы. Что все их поведение – следствие общей договоренности тогда, на кухне. И я как бы незримо присутствовал при их разговоре и со всеми выводами и прочитанными брошюрами согласился. Когда?.. И я решил перейти к активным действиям. Зашел после них в ванную комнату, обнюхал еще влажные полотенца, подивился размерам самой ванны. Она напоминала небольшой ипподром или бассейн, и я поневоле подумал о папашке, который, вероятно, любил поразвлечься здесь с Агриппиной, а потом об Агриппине, которая, должно быть, развлекалась здесь со многими мужчинами, когда выставила папашку. И та и другая мысль были мне крайне неприятны.

В последующие два дня я повсюду оставлял знаки своего согласия и сексуальной озабоченности. Так зверь метит границы своего участка. Я рисовал на чем попало возбужденные органы и писал откровенные слова. В пользу того, что Агриппина их понимала, свидетельствовало их исчезновение. Листок бумаги с эротическими рисунками пропадал с обеденного стола через некоторое время после того, как я там его оставлял. Зеркала, изукрашенные моими откровениями, становились чистыми. А ее пудреница, в которую я отмастурбировал, вообще больше не появлялась. Ацеррония при моих бурных проявлениях, когда я гоготал, хамил, рычал и почесывался, все чаще и выразительней смотрела на Агриппину, которая была абсолютно спокойна и холодна к моим выходкам. Ее холодность распаляла меня еще сильнее. Я стал все чаще тереться об Ацерронию, при каждом удобном и неудобном случае касаться ее задницы, выкрал у Ацерронии из спальни все трусики и спрятал в надежном месте. К Агриппине я побаивался подходить чересчур близко. Но! Несмотря на все мои ухищрения, Ацеррония не ходила с голой жопой, а где-то достала трусы. Когда я понял, чьи трусики она носила, из меня вырвалось рычание. Видимо, этот рык стал последней каплей моего терпения…

На третий день нашего пребывания в Байях потаскушки неожиданно закатили шикарный ужин. Опять-таки вино, шампанское и всякие деликатесы. Я жрал за троих и пил за столько же народа. Ацеррония с Агриппиной этому не препятствовали. От большого количества спиртного я расхихикался до икоты, икоту пришлось извести вином, что повлекло за собой рассуждения вслух. Когда вслух, когда про себя – я, видимо, уже не отличал одно от другого и точно не помню, молчал ли я все время или болтал без остановки. О том, что зверю нужны самки. И разве они не хотят отдаться зверю, чтобы приручить его. Чтобы потом зверь выступал с номерами в женском цирке: делай ррааз! – и зверь на задних лапах; делай два! – и зверь на передних. А в знак поощрения – отдаться ему прямо на арене цирка, под улюлюканье женской публики. Поглядите-ка, с каким зверем я гуляю под ручку; о-о-о!; чем страшнее зверь, тем интереснее укротительница; о-о-о!; восхищайтесь, глядите, какие на мне атласные рейтузы; о-о-о!; сейчас он разорвет рейтузы, а я ему отдамся; ну и что-о-о? а то, что это мой сын; о-о-о!!!

С такими рассуждениями я попивал вино и беспрестанно хватал Ацерронию за сиськи, когда она оказывалась в пределах досягаемости. И хохочущую Ацерронию это не смущало, она только ойкала, когда хватка оказывалась особенно болезненной, и замахивалась полотенцем, но по рукам не хлопала, а продолжала кружить вокруг меня то с бутылкой вина, то с конфеткой. Агриппина, как бы тоже веселясь, а может и веселясь на самом деле, зыркала то на меня, то на Ацерронию с дивана. Отлично помню ее глаза – темные, большие, в дымке ресниц.

– Становится жарковато, – сказала она и медленно потянула зиппер на своей спортивной куртке вниз, потом быстрее, и остаток пути зиппер прошел на максимальной скорости – вжжжик! Под курткой обнаружился кружевной лиф, и сквозь него просвечивали соски. И я сказал себе тогда: «Ты вскормлен молоком волчицы, как Ромул. Этих сосков женщины ты не касался. Из тела женщины, – сказал я тогда себе, – выходит не только плод в виде ребенка, но и фекалии. Фекалии не считают женщину своей матерью, и ты не считай».

– Да уж, жарковато… – подтвердила Ацеррония, потому что в этот момент я запустил ей руку под юбку и зажал там половину задницы.

Чуть опустив свои дымчатые ресницы, Агриппина скинула с плеч спортивную куртку, взяла со стола полный бокал вина и медленными глотками прикончила.

– И что же мальчик так хватается, что же он так хватается? – верещала Ацеррония, обращаясь ко мне, но именуя в третьем лице. Наконец она высвободила половинку своей задницы из моих пальцев и сделала шаг в сторону. Я с утробным звуком проглотил кусок ветчины, расплескал вино и дернул Ацерронию за юбку обратно к себе. Юбка треснула, Ацеррония тоже не удержалась, запнулась о ножку стола – и грудью, и с визгом упала мне на колени.

– Да что же мальчик хочет, что же мальчик хочет? – продолжала игру Ацеррония, сидя на полу и прижимаясь к моей ноге. Я не давал ей подняться. Ацеррония гладила мою ногу, а Агриппина смотрела мне прямо в глаза, и когда Ацеррония, забираясь все выше и выше, наткнулась на то, что не давало мне покоя, я оттолкнул ее и встал, покачиваясь, чтобы та волчица на диване тоже могла видеть, как выпирают у меня спереди брюки. И она смотрела, и Ацеррония смотрела, и тогда я сел обратно, все так же хихикая, и брюки давили и причиняли мне боль, но это было даже и к лучшему.

Тогда Агриппина встала с дивана и оказалась рядом со мной. Только что была там – и вот уже тут, как киномонтаж. Она поставила свой пустой бокал рядом с моим и наполнила оба бокала вином цвета своих сосков. По-прежнему глядя мне в глаза, но теперь сверху вниз, она выпила и этот свой бокал полностью и хрипло приказала мне, приказала мне:

– Иди в ванную.

Я впервые подчинился не рассуждая. Видимо, то же самое она проделала когда-то с моим отцом, и он подчинился ей тогда, и потом, и подчинялся каждый раз. Мне пришло в голову, что отец отдал на растерзание Агриппине только свое глупое хихикающее тело, вот как отдаю теперь я, и еще что мое зачатие и моя смерть соединятся в теле этой женщины. И от этой пугающей неизбежности я расхохотался. Оставалось встать и идти в ванную. Но теперь, когда Агриппина стояла надо мной в непосредственной близости, я почему-то боялся подняться с выступающим в ее сторону органом. Ситуацию выровняла Ацеррония. Она чуть отстранила Агриппину, схватила меня за руки и потащила к ванной, причитая: «Сейчас вымоем мальчика, сейчас вымоем мальчика».

[10] Основные античные источники по эпохе Нерона.