— Кен, Кен, что с тобой? — повторял Кароль, нервными движениями разрывая на нем рубаху, которая покрылась огромными пятнами крови.
Несколько пуль просвистело возле Кароля. Через брешь, проделанную гранатой Кена в рядах противника, прорвались несколько партизан. Они уже карабкались по склону пригорка в направлении свекольного поля. Кароль опустился на одно колено. Автомат подрагивал в его руке. Он, не отрываясь, смотрел на тени немцев, припавших к земле.
Здзих, отстреливаясь, показывал Каролю дорогу к лесу. Лицо его пылало, глаза лихорадочно блестели. Он был последним, кто прикрывал отход. Бросил взгляд на пригорок. Несколько человек уже достигли леса. Сердце радостно забилось в груди. Значит, спасение возможно! Лишь бы ребята отошли как можно дальше!
Немцы были уверены, что эти двое не вырвутся из их рук. Они осторожно подкрадывались к ним, намереваясь взять партизан живыми. На автоматные очереди немцев Здзих отвечал одиночными выстрелами. Он то и дело косился на гранату, боясь потерять ее. Это было бы невосполнимой потерей.
Выстрелы звучали все реже и реже. Немцы, преградив им путь к отступлению, приближались все ближе к Здзиху и Каролю.
— Хенде хох! Хенде хох!
Здзих не спеша, как на учениях, зарядил винтовку. Он остался один. Раненый Кароль лежал рядом.
Непонятно почему, но ему вдруг вспомнился давнишний разговор с отцом.
«Что такое великие дела?»
«Это те, за которые борются всю жизнь».
«До самой смерти?»
«До самой смерти».
«Вся жизнь» Здзиха — это семнадцать лет.
Сколько времени длится этот бой? Минуту? Две? Пять? Остальные товарищи уже в лесу.
Здзих сунул руку в карман. Да, теперь винтовка уже не нужна. Немцы, уверенные в успехе, шли почти во весь рост.
Здзих держал гранату наготове. Вскоре немцы остановились, напуганные его спокойствием и упорством.
— Вперед! — заорал на них сзади офицер.
Здзих бросил последний взгляд на лежащего Кароля. Ему показалось, что раненый, поняв его намерение, с благодарностью улыбнулся ему. Здзих освободил палец, послышался сухой щелчок — последний отзвук этого мира.
Затем все исчезло. Он не слышал испуганных воплей неосмотрительно высунувшихся вперед гитлеровцев.
Здзих лежал на земле лицом к солнцу. Когда немцы подбежали к нему, тело его еще не успело остыть.
Богусь
Лёлек был, однако, прав. Юрека действительно перевели в отряд Вереска, где он встретился со своими старыми товарищами из Островца. Теперь, когда отряд Олека уходил за Вислу за оружием, ему было жаль расставаться с советскими партизанами.
Прощаясь, Василь приподнял рукой его подбородок и заглянул в глаза:
— Прощай, Юрек, прощай, сынок! — и по-отцовски расцеловал парнишку.
Минуту спустя Юрек уже видел, как «его» отряд углублялся в лесную чащу. На краю поляны Василь остановился, помахал ему издали рукой и побежал догонять остальных.
Юрека охватило какое-то странное чувство. Еще недавно, когда по приказу командира его перебросили к русским, ему казалось, что он будет здесь чужим. Теперь, после расставания, он больно ощущал их отсутствие.
Наступили тяжелые дни. Советская Армия, стоявшая на Западном Буге, должна была вскоре перейти в наступление. Они знали об этом из поступавших к ним газет, догадывались по нервозным, лихорадочным приготовлениям оккупантов.
Во многих населенных пунктах были усилены гарнизоны гитлеровцев, все чаще проводились карательные операции. По дорогам тянулись колонны войск, дымились деревни, содрогался от грохота выстрелов лес.
Немцы, готовясь к отступлению, хотели иметь надежные тылы.
Юрек все еще не верил в гибель Здзиха. В смерть близких трудно поверить, если узнаешь об этом от других.