…На Балу Тысячелетия…
…На самом волшебном из всех Балов…
…И ему хотелось сокрушить ее, разорвать на куски…
Мур не видел павильона, по которому двигался в танце, не замечал сотен безликих теней, скользящих вокруг, не удостаивал вниманием разноцветные светящиеся шары, проплывающие над головой.
Он не ощущал запахов, кроме одного — первобытного запаха вечнозеленого реликта рождественских времен, который медленно вращался на пьедестале в центре зала, роняя несгораемые иголки.
Все казалось далеким, отстраненным, пережитым. Ушедшим.
Еще несколько минут, и наступит Двухтысячный…
Леота трепетала на сгибе его руки, как стрела на туго натянутом луке, и ему хотелось сломать эту стрелу или выпустить — не целясь, наугад, лишь бы из глаз — прекрасных зеленовато-серых глаз — исчезло самадхи,[17] или близорукость, или что бы там ни было…
Она следовала его неуклюжим движениям столь совершенно, что ему казалось, будто, соприкасаясь с ним, она читает его мысли! Особенно его сводило с ума ее дыхание — жарким влажным обручем охватывая шею, оно проникало под смокинг, словно невидимая зараза, — каждый раз, когда Леота приближала к нему лицо и говорила что-то по-французски. Этого языка он еще не знал, а потому отвечал невпопад: «C’est vrai[18]», или «Черт!», или и то и другое, — и пытался сокрушить ее девственную белизну под черным шелком, и она снова превращалась в трепещущую стрелу. Но она танцевала с ним, и это был самый большой его успех за минувший год, равный одному ее дню.
До наступления Двухтысячного оставались считанные секунды. И вот…
Музыка раскололась надвое и слилась воедино, а шары засияли дневным светом. «Все как тогда», — вспомнил Мур и усмехнулся. Огни погасли. Чей-то голос произнес ему и всем остальным чуть ли не в самое ухо:
— С Новым Годом! С новым Тысячелетием!
…И он сокрушил ее…
Никому не было дела до того, что происходило на Таймс-сквер. А там толпа смотрела трансляцию Бала на экране размером с футбольное поле. Даже темнота павильона не была помехой для веселящихся зрителей — в инфракрасном свете они отлично видели прижимающихся друг к другу танцоров. «Возможно, именно мы сейчас — причина неистовства этой переполненной „чашки Петри“ за океаном», — подумал Мур. Это было вполне возможно, если учесть, с кем он танцует.
Его не беспокоило, смеются над ним или нет; слишком близка была цель, чтобы беспокоиться о пустяках.
«Я люблю тебя!» — мысленно произнес он. (Чтобы предугадывать ее ответы, он проигрывал диалог в уме, и это делало его чуточку счастливей.) Шары замерцали, и Мур снова вспомнил прошлогодний Бал. Пошел снег; снежинки, будто крошечные осколки радуги, падали на танцующих; медленно тая, между шарами проплывали рулончики серпантина; под сводами павильона, ухмыляясь, кружились воздушные змеи, разукрашенные под китайских драконов.
Танец возобновился, и Мур попросил ее, как год назад:
— Пойдем куда-нибудь. Хоть минуту побудем наедине.
Леота подавила зевок.
— Нет. Мне скучно. Еще полчаса, и я ухожу.
У нее был красивый грудной голос. Самый красивый из всех женских голосов.
— Почему бы нам не провести эти полчаса в одном из здешних буфетов?
— Спасибо, я не хочу есть. Я хочу быть на виду.
Мур Первобытный, почти всю жизнь продремавший в затылочной доли мозга Мура Цивилизованного, с рычанием встал на дыбы. Но Мур Цивилизованный, боясь, что он все испортит, одел на него намордник.
— Когда мы увидимся? — мрачно спросил он.
— Может быть, в День Штурма Бастилии, — прошептала она. — Liberte, Egalite, Praternite…[19]
— Где?
— Под куполом Нового Версаля, в девять. Если нужно, я устрою тебе приглашение.
— Буду весьма признателен.
(«Она заставляет тебя унижаться!» — злобно вставил Мур Первобытный.)
[17] Состояние медитативного транса в йоге.
[18] Это верно (франц.).
[19] Свобода, равенство, братство (франц.).