Воспоминания командира батареи. Дивизионная артиллерия в годы Великой Отечественной войны. 1941-1945: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Канонада получилась подходящей даже по фронтовым понятиям. Московская комендатура была «шокирована» такой огневой поддержкой. Вскоре несколько машин с комендантским нарядом прибыли и на нашу станцию, чтобы «успокоить» не в меру торжествовавшие эшелоны. Кое-как удалось угомонить солдат.

Неподалеку от нашей остановки находился какой-то клуб, и там начался танцевальный вечер. Играл старенький патефон, и десятка два девушек кружились в танце. Парней почти не было, выкосила война. Для нас танцы тоже были в диковинку. За всю войну я, да и другие мои товарищи не видели ничего подобного, да и танцевать-то многие из нас не умели. На фронт мы ушли 17-летними пацанами, не успев даже войти во взрослую жизнь.

Мы, несколько офицеров, жались в сторонке, к тому же и наш фронтовой «наряд» не соответствовал этой обстановке: замызганное, изношенное обмундирование, закопченные в эшелонах лица не придавали нам особой уверенности. Но московские девчата, очевидно, догадались, с кем имеют дело, и уже вскоре мы приняли активное участие в танцах, выделывая замысловатые «кренделя» вместо танцевальных пируэтов. В общем, оттоптав многим девушкам ноги своими солдатскими сапогами, мы довольные вернулись в эшелон, а рано утром были уже в пути. Очевидно, московскому начальству пришлась не по душе наша канонада накануне вечером. Поезд наш мчался на восток, и мы опять терялись в догадках: куда?

Проезжаем Урал. Здесь войны не было, но она чувствовалась по бедности и убогости сел и станций, мелькавших вдоль железной дороги, толпам людей с узлами. А наш эшелон мчится почти без остановок.

Подъезжаем к Омску. Это уже почти родные края. Очень захотелось побывать дома, прошло ведь четыре года, как его покинул. Заговорил об этом с начальником штаба полка. Он посоветовал обратиться к командиру полка — его машина на соседней платформе. Перебрался туда и обратился со своей просьбой к подполковнику Лебедеву — командиру нашего полка. Он выслушал, посмотрел на меня и спрашивает: «А куда мы едем?» Я ответил, что не знаю. Он говорит: «Вот и я не знаю, куда же я тебя отпущу?» Затем он начал дотошно расспрашивать, о чем говорили на сборах разведчиков под Прагой. Я ответил, что дал присягу о том, что никому не расскажу, что нам там говорили. Он ответил, что та война, на которой мы были, уже кончилась и всякие секреты потеряли смысл. В общем, я вспомнил, что нам на тех сборах давали организацию японской армии. Я как бы невзначай сказал ему об этом. Он сразу же вскочил и спросил, почему я об этом не сказал раньше. Я ответил, что не придавал этому особого значения. Теперь я уже и сам понял, что мы неспроста торопимся на восток и что у нас не было еще демобилизации солдат старших возрастов, которых уже давно пора бы отпустить домой. Мы поняли друг друга, хотя напрямую разговора о войне с Японией не было. В общем, командир полка разрешил мне заскочить домой на два-три дня и потом догнать эшелон.

Прибыл наш эшелон в Омск, здесь должна быть непродолжительная стоянка, выводка лошадей и т. п. Я пошел на вокзал узнать, как доехать до Барнаула. От Омска на Алтай идет железная дорога, и я надеялся уехать. Пока я был на вокзале, наш эшелон, сократив стоянку, ушел на Новосибирск — поджимали другие эшелоны, которые шли буквально один за другим.

Как потом стало известно, на восток двигалось два фронта, в том числе и наш, 2-й Украинский, а это сотни эшелонов. В общем, мне пришлось ехать в Новосибирск, и когда я туда прибыл, то нашего эшелона там уже не было.

С трудом на перекладных товарных поездах я утром на третий день приехал на станцию Шипуново, от которой до села Белоглазово, где жили родители, оставалось 25 километров.

Раннее утро, на перроне пусто, только какой-то мужчина небольшого роста прохаживается и присматривается ко мне. Я тоже начал присматриваться к нему, и вдруг узнаю своего отца! Удивления и радости со слезами на глазах не описать. Ведь я уехал из дома еще до войны и с тех пор никого из родных не видел. Отец тогда был выше меня, а теперь оказалось, что я выше. Узнаю, что он едет в командировку в Барнаул — в тот период он работал председателем райпотребсоюза.

Командировку он, конечно, отложил, и мы пошли в Белоглазово. У отца на станции была лошадь с телегой, но мы большую часть пути шли пешком. Мне было интересно узнать сельские новости, а ему о событиях на фронте. В общем, говорили до самого села.

С волнением смотрю на село сверху: оно расположено внизу в пойме реки Чарыш. Хотя времени прошло лишь четыре года, село постарело и как-то обветшало. Война есть война, и даже здесь, за тысячи километров, она давала о себе знать.

Дома моего приезда, конечно, никто не ждал, и он стал полнейшей неожиданностью для всех, особенно для мамы. И слезы и радость. Узнаю, что из моих одноклассников почти никого не осталось, все погибли на фронте. Печально и горестно — молодые ребята, не успевшие пожить, со школьной скамьи отправились на фронт в страшные бои.

Пока мы дома разговаривали, кто-то из сестер сбегал к Анне Серегиной, с которой мы немного встречались еще до войны и потом переписывались всю войну. Вскоре она, радостная, прибежала к нам. Нам было и радостно и стеснительно, мы ведь не успели даже погулять вместе, и хотя и переписывались, неумело выражая свои чувства друг к другу, но то бумага, а здесь наяву, на глазах у всех.

Неожиданно отец предложил нам пожениться. Я не ожидал такого оборота событий. Все же я снова ехал на войну и ни о какой женитьбе и мысли не держал. Фронт есть фронт, и всякое может быть. Было бы просто непорядочно в такой ситуации жениться, могло ведь быть и так, что моя жена, не успев пожить замужней, осталась бы вдовой. В связи с этим я вначале робко сказал, что, наверное, сейчас еще рано жениться. Вместе с тем я не имел права сказать правду о том, что я еду на фронт, это было бы разглашением военной тайны, со всеми вытекающими последствиями по законам военного времени. В общем, я согласился жениться.

Буквально на следующий день, это было 24 июня 1945 года, день, когда в Москве шел Парад Победы, мы пошли в сельский Совет и зарегистрировали брак. В этот же день сыграли весьма скромную свадьбу. А утром в путь: я на фронт, жена в Барнаул, где она училась в педучилище, отец в командировку, сестра Людмила тоже в Барнаул, к мужу, который лежал там в госпитале. Так все вместе мы и поехали поездом в Барнаул. Там, на вокзале, я распрощался со всеми, с трудом скрывая, что я еду на фронт. Состояние мое было крайне подавленно не потому, что предстояла война — за четыре года она стала привычным делом, — а потому, что я мог больше никого не увидеть из моих родных и близких.

Первым же товарняком, идущим в сторону Новосибирска, я в тот же день и уехал, а вечером был в Новосибирске. Взял билет на первый проходящий пассажирский поезд на восток, благо у меня были орденские билеты на проезд в вагоне международного класса. Однако таких вагонов в этом поезде не оказалось, да и вообще не было никаких мест, поэтому билет мне был закомпостирован вообще без места. Все вагоны поезда забиты до отказа. В основном едет наш брат военный: отставшие от эшелонов по разным причинам, догоняющие свои части отпускники, выписавшиеся из госпиталей и т. д. В вагонах не то что сесть, стоять негде. С трудом втиснулся в тамбур, в нем и ехал несколько суток.

Чтобы хоть немного поспать, соорудили в тамбуре вверху что-то вроде полатей: нашли где-то на станциях обломки досок, закрепили их там и по очереди по трое там спали. Питались, как говорят, чем бог послал, в основном с привокзальных базарчиков. В поездном ресторане места были заняты постоянно, там, очевидно, и ночью спали люди.

Проехали Красноярск, Иркутск, Читу. На станции Карымская за Читой я вылез из поезда, так как в пути узнал, что наш 2-й Украинский фронт передислоцируется в Монголию, и здесь, в Карымской, эшелоны поворачивают на юг. Нашел эшелон нашей дивизии и с ним двинулся дальше. На самой границе с Монголией, на станции Соловьевск увидел свой эшелон, пересел, доложил командиру полка. Тот остался доволен, что я не подвел его и вернулся вовремя.

Вскоре наш эшелон двинулся дальше на юг, в Монголию, держа направление на монгольскую станцию Баян-Тумень (Чойбалсан). Вокруг, насколько хватает зрения, простирается почти безжизненная пустыня, кругом песок, ни деревца, ни кустика, ни одного населенного пункта. Изредка вдали виднеется одинокая юрта пастуха-монгола со стадом овец. Что они там едят, трудно сказать, только позже, когда пришлось довольно много поездить по пустыне в поисках воды, узнал, что овцы питаются в основном колючками. Был июль, когда вся растительность уже выгорела под нещадным солнцем и превратилась в засохшие колючки.

В начале июля 1945 года наш эшелон прибыл на станцию Баян-Тумень Монгольской Народной Республики (МНР). Здесь мы разгрузились и разбили свой походный лагерь в 20 километрах восточнее города Чойбалсан.

Вообще-то городом его можно было назвать с большой натяжкой. Два или три двухэтажных деревянных дома, принадлежавших нашей армии: дом офицеров, военторговская столовая, контора и, кажется, дом советского консула. Все остальные строения — глинобитные мазанки монголов да несколько десятков юрт, вот и весь город.

Вокруг нашего лагеря голый песок, барханы. Кое-где из песка видны амбразуры бетонных дотов (долговременных огневых точек), построенных несколько лет назад в период войны с Японией на Халхин-Голе. Вот возле этих дотов мы и разбили свой лагерь. Подходят эшелоны других полков дивизии. Как потом стало известно, мы вошли в состав Забайкальского фронта, в основе которого был наш 2-й Украинский фронт. Во главе с его командующим Маршалом Советского Союза Р. Я. Малиновским. В состав фронта включили войска МНР, в основном конницу и части Забайкальского военного округа, размещавшиеся здесь, в МНР, со времен войны на Халхин-Голе.

Прошло несколько дней, и наш полк в полном составе сосредоточился в местном укрепрайоне. Жара стоит невыносимая, днем печет так, что даже в сапогах невозможно стоять — печет ноги. Особенно трудно лошадям: нещадное солнце, а никакого укрытия от него нет, и копыта не выдерживают раскаленного песка. Нигде ни кустика, ни деревца. Доты почти доверху засыпаны песком — результат песчаных бурь. Если и были какие-то доты расчищены, то в них пекло, как в бане. Единственная прохлада — ночью, а потом с восхода до заката нещадное солнце. На небе ни облачка, все дни, пока стояли здесь, были солнечными.

Вскоре поступил приказ на разведку маршрутов выдвижения к китайской границе, до которой не менее 200 километров, и рекогносцировку позиционного района для развертывания полка в боевой порядок.

В один из дней рано утром выезжаем рекогносцировочной группой во главе с командиром полка. Дорог практически нет, да они и не нужны. Песок так слежался веками, что лучшей дороги и не надо. Определили азимут направления и двигаемся по нему, временами останавливаемся и уточняем направление движения.

Вокруг по-прежнему ни деревца, ни кустика, ни одного населенного пункта, только изредка вдали видна юрта пастуха да иногда проскачет на своей монголке (монгольская лошадь) местный житель-кочевник. Никаких ориентиров — чистый лист с горизонталями рельефа местности, и все. Скотоводческие тропы, кое-где нанесенные на карте, не видны на местности — везде желтый песок да засохшая трава.

По спидометру автомашины определяем пройденный маршрут. Где-то недалеко должна быть граница с Китаем, точнее, с государством Маньчжоу-Го, созданным японскими оккупантами и фактически ими управляемым.

Сколько мы ни разглядывали местность в бинокли, никаких признаков границы не было видно, хотя по расстоянию мы уже должны были быть близко. Только к вечеру увидели в бинокли, как вдали, километрах в двух, проскакал на лошадях японский разъезд, очевидно пограничный. Значит, мы действительно на границе. Здесь нам надо выбрать и привязать (определить) координаты наблюдательных пунктов, определить и привязать позиции батарей полка. Работы много, и за день и даже за два дня не справиться. Пробыли здесь почти неделю, пока выполнили все задачи. Теперь уже ясно, что будет война с Японией.

Сколько ни вглядываемся в местность по ту сторону границы, но никаких признаков наличия японских войск или каких-либо укреплений не обнаруживаем. Мои разведчики круглые сутки ведут наблюдение с помощью стереотрубы и биноклей, но никаких признаков обороны противника не могут обнаружить.

Вскоре части нашей дивизии начали выдвижение в позиционный район. Надо пройти несколько сот километров по безводной, выжженной пустыне. Жара стоит страшная, песок раскалился, жжет ноги сквозь подметки сапог.