Сарацины: от древнейших времен до падения Багдада: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но чем сильнее выплескивалась его кипящая ярость наружу, тем все больше день ото дня возрастали тяготы его похода. Говаривали, что Сана лежит в пятнадцати днях пути от Аль-Мохи и Адена, и, если это так, то до Мекки от нее добираться не меньше сорока дней.[20] На расстоянии трех дней пути от Священного города находится Таиф (Эт- Таиф), небольшой город, который в наши дни считается почти столь же священным, как и «Мать городов». В те времена по каким-то причинам жители Таифа не испытывали большой симпатии к мекканцам, о чем и было доложено Абрахе. Мало того — нашелся в Таифе проводник, готовый провести войско по пустыне до самого города, разорить который оно намеревалось, — не слишком-то добрососедский поступок. Со времени того незабываемого похода прошли века, однако о вероломстве предателя-проводника помнят до сих пор. С той поры всякий прохожий швырял камни на его могилу, так как он по дороге внезапно скончался и прожил не слишком долго после того, как предложил завершить поход в трое суток. Тем не менее человека, охваченного гневом, остановить непросто, и Абраха, не переставая неистовствовать, посылал все новые отряды, которым было приказано брать по дороге любой попадавшийся скот, заодно распространяя среди населения слухи о доблести наместника. Велено было рассказывать об его могущественной армии, о сокровищах города Саны, но более всего твердили, как нам доподлинно известно, об его громадном слоне, повсюду сопровождавшем господина вместе с его свитой. Слоны были еще незнакомы жителям Аравии, и потому он им внушал ужас. Двести верблюдов Абд аль-Мутталиба были сметены во время похода авангардом Абрахи.

Прежде чем достичь Мекки, наместник направил к городу гонца, который передал на цветистом языке Востока: «Абраха, наместник абиссинского правителя, не хочет причинить вам вреда, о жители Священного города. Он желает лишь разрушить Каабу, которая в его глазах — неправедный храм, вместилище идолов, алтарь ложной религии. Свершив же это, он возвратится к себе, не пролив ни капли вашей крови». Как и следовало ожидать, сей призыв не возымел нужного действия, ибо среди жителей Мекки не было предмета более почитаемого и бережно хранимого, нежели Кааба. За нее они готовы были отдать жизнь и все, что у них было самого дорогого, и хотя перед этим они подумали, что никоим образом им не устоять перед столь могущественным врагом, теперь они решили собрать все силы без остатка и дать отпор неприятелю. Свое решение они передали Абрахе через послов, и сам Абд аль-Мутталиб явился в лагерь осаждавших, чтобы придать посланию большую значимость. Абраха со своей стороны приложил все усилия, чтобы вынудить стражей святыни отречься от их веры. Он возвратил Абд аль-Мутталибу отнятых у того верблюдов, он обещал ему несметные богатства, но все было впустую, и переговоры ни к чему не привели. Абрахе торжественно дали понять, что Кааба находится под покровительством Аллаха, после чего посланцы Мекки с отчаянием в сердце возвратились в родной город, предоставив супостату действовать на собственное усмотрение.

«Владелец Слона», как его еще называли, считался непобедимым, и жители Мекки, после некоторого размышления, совсем потеряли надежду и в великой скорби решили искать спасения на окрестных холмах. Когда такое решение было принято, Абд аль-Мутталиб взялся за кольцо на двери священного здания и стал громко молиться: «Защити, о Аллах, свой дом, ибо слуги твои слишком слабы, чтобы противостоять несметной силе врагов; не позволь кресту восторжествовать над Каабой!» Сказав так, он с остальными жителями удалился в горы и стал покорно ждать, что должно случиться.

К изумлению всех жителей армия наступавших начала сворачивать лагерь! Громадный слон отказался идти на город, и к тому же осаждавших внезапно поразил невиданный и невидимый враг! В их рядах стала распространяться зараза, и в страхе за свою жизнь они бросились врассыпную, подальше от этого места. Вскоре их бросили проводники, и многие потом погибли, заплутав в непроходимых дебрях. Других унес с собой яростный поток, казалось, посланный волей разгневанного Аллаха. Да и сам Абраха, пораженный заразным недугом, вернулся в Сану лишь для того, чтобы испустить там свой дух.

Жители Мекки возблагодарили Аллаха, ниспославшего им спасение, и до сих пор стены мусульманских мечетей дрожат от звука голосов муэдзинов, которые возглашают: «Слава Аллаху, Справедливому и Милосердному! Видел ли ты, что сотворил Аллах с теми, кто пришел со слоном? Разве он не разрушил их коварный замысел и не послал птиц, что побросали камни в обжигаемую глину, сделав их наподобие истыканных стеблями соломы?»[21]

Вот уже двенадцать столетий неизменно повторяются эти слова, и все правоверные вспоминают о том дне, когда Аллах, по просьбе Абд аль-Мутталиба, вмешался, чтобы спасти святыню Каабы. Этот эпизод оказал огромное влияние на крепость власти всех потомков абд-Манфа, правда, случившееся углубило раздор между Омейядами и Хашимитами.

Следующее событие, выпавшее на Год Слона, заставляет вспоминать о нем чаще и чаще, так как без него история Сарацин не будет полной. За год до того юный и красивый Абдалла, имя которого переводится как «Слуга Аллаха», взял в жены очаровательную девушку по имени Амина, родственницу брата всем известного Кусая. Так прекрасен был сын Абд аль-Мутталиба, что старики, рассказывавшие эту историю, утверждают, будто после его женитьбы на Амине двести прекраснейших дев Мекки умерли от тоски, горюя, что не их он выбрал в жены! Справедливости ради следовало бы добавить, что он был столь же добр, сколь и хорош собой. Вскоре после женитьбы ему пришлось уехать по делам в южную Сирию, знаменитый город филистимлян Газу, откуда на своих плечах Самсон вынес ворота и куда вельможа царицы эфиопской Кандакии направился после визита в Иерусалим, о чем рассказывается в Книге Деяний. На обратном пути, в Медине (тогдашний Ясриб), Абдаллу поразила болезнь, и прежде чем прекрасная Амина или кто-либо из близких успели навестить его, он умер. Своей молодой жене он оставил скудные средства — несколько негодных верблюдов да стадо коз.

Предание, которое превозносит любое событие, упоминаемое в этой истории, гласит, что через несколько недель, к концу лета, Амина произвела на свет мальчика, который, как бы невероятно это ни звучало, сразу же воскликнул: «Аллах велик! Нет бога, кроме Аллаха, а я его пророк!»

Рассказывают, что и в самых отдаленных уголках люди испытали на себе в тот самый августовский день[22] нечто особенное: неистовой силы землетрясение разрушило до основания дворец Хосровов в Персии, так что его стройные башни рухнули на землю; какой-то вельможа видел во сне, как дикого верблюда одолел арабский всадник, а священный огонь, что под присмотром мудрецов неустанно пылал на алтаре Зороастра, вырвался на волю и что Иблис был сброшен в пучину моря, а зловредные джинны были повержены пречистыми ангелами.

Дед мальчика принес его к Каабе и, высоко подняв его, торжественно поблагодарил Аллаха за его рождение и назвал младенца Мухаммедом, что означает «Достохвальный». Имя это, как нас уверяют, никогда до этого не давалось младенцам, а что касается этого ребенка, то с его рождением связывались очень большие надежды. Но по этому поводу существуют и большие сомнения, так как изначально ребенка звали Котан, и только позже он получил другое имя, по причинам, о которых будет рассказано нами в дальнейшем.[23]

Вне всякого сомнения, чудеса были добавлены сказителями более поздних эпох, так что не обязательно им верить, как показала судьба Мухаммеда. Хотя совсем нет причин сомневаться, однако, что когда ребенку исполнилось семь дней от роду, его досточтимый дед устроил пир в честь мужей могущественного племени курайшитов, на котором представил новорожденного как того, кто прославит свой род. Вот почему имя Мухаммед стало в дальнейшем восприниматься как пророческое.

V

Святотатственная Война

Знатные женщины Мекки в стародавние времена имели обыкновение отдавать своих детей кормилицам, которые уносили их с собой в горы, чтобы пестовать на свежем воздухе, где у детишек была прекрасная возможность укрепить свое тело и вырасти сильными. Амина принадлежала к хорошей семье, у новорожденного была достаточно длинная родословная, восходившая к Адаму, так что мать последовала обычаю и доверила Мухаммеда женщине из племени Бени Сад, история которого также восходила к глубокой древности. Кормилицу звали Халимой. Она приняла на себя заботу об оставшемся без отца ребенке скорее из сострадания, нежели по собственной охоте, взяв его с собой в долину среди гор, лежавшую на юг от Таифа. Обедневшая Амина, как и многие другие высокородные особы, обладала столь малыми земными богатствами, что у няньки оставалось слишком мало надежд на приличное вознаграждение за труды. Теперь представьте себе, как эта женщина из племени увозит от молодой вдовы ее единственного сына, разлука с которым продлится неизвестно сколько времени.

По истечении двух лет нянька с малышом вернулась, и Амина была столь обрадована свежим и здоровым видом сына, что произнесла: «Забери его обратно в пустыню, пускай растет здоровым и крепким!» И он вернулся, откуда прибыл, и жил там еще три года, хотя за это время однажды на него напала какая-то болезнь, и суеверная Халима с мужем привезли его к матери из страха, что ребенок подпал под влияние какого-нибудь зловредного джинна. И все же Халима любила своего маленького питомца и легко согласилась вновь забрать его с собой, хотя после этого уже ни за что не разрешала ему отходить от нее ни на шаг. Но, несмотря на все предосторожности, джиннам удалось, как она считала, добиться своего, и они поставили свою «печать пророчества» у него между лопатками, где она и оставалась до конца его дней. Те, кто не верил, что это пророк, не видели ничего кроме обыкновенной родинки. Точно так же мало кто придавал значение еще одной истории — будто однажды Джабраил вместе с еще одним ангелом спустился с небес, и они извлекли из груди Мухаммеда сердце и очистили его от всяческой скверны, наполнив верой, знанием, чистотой и светом, после чего безболезненно поместили обратно.

Как бы то ни было, Мухаммед, которому почти исполнилось пять лет, возвратился к Амине и уже не покидал ее. На следующий год она взяла его в Медину, дабы навестить родственников, но на обратном пути умерла, и до окончания путешествия ребенок был вверен заботам надежной рабыни. Та доставила его к престарелому деду, который последующие два года с необычайной нежностью заботился о нем. По окончании этого краткого срока Абд аль-Мутталиб умер, препоручив внука дяде, Абу Талибу, которому по наследству передались также и заботы о Каабе. Абу Талиб был человеком, весьма уважаемым в племени за свои благородные качества, и он стал для своего племянника добрым другом. Постель Мухаммеда он поставил рядом со своей, позволил ему сидеть с ним за одним столом, разрешал всюду следовать за ним в путешествиях, и дал, таким образом, наиболее полное представление обо всех обрядах и ритуалах традиционной религии, чем, вероятно, и научил глубочайшему к ним уважению.

Тем временем престиж семьи затмили представители одной из ее ветвей, Омейя, которые первенствовали в войнах, так как в племени Хашим не было достаточно сил, чтобы отстаивать свое превосходство. Среди самих Хашимитов, в свою очередь, привилегии, перешедшие от Абд аль-Мутталиба, были поделены, ибо Абу Талиб передал своему младшему брату Аббасу контроль над источником Земзем, а за собой не оставил никаких должностей в Мекке.

А теперь настала пора обратить взор на самого отрока. Ему уже исполнилось двенадцать; свое младенчество он провел среди племен, чья речь, как и горные вершины, сохраняла свою первозданную свежесть. Он натренировал свое тело в похвальных занятиях, как было заведено среди людей подвижных и деятельных. Вместе с воздухом свободной природы тех мест он вдоволь дышал духом свободы самого свободного из племен.[24] Здоровый, независимый, уверенный в своих силах, он был вполне подготовлен к жизни, в которой эти качества были весьма кстати.

Добрый дядя не только отвечал за Каабу и молящихся в ней, но был еще самым деятельным среди торговцев, столь много трудившихся во благо Мекки. Мухаммед, несомненно, наблюдал скопища верблюдов, то и дело заполнявших улицы родного города. Можно себе представить, как в его юном воображении, уже затронутом уединенными размышлениями в горах, связывались картины того, что было еще до его рождения, когда длинные караваны исчезали из виду, следуя на север или на юг, уходя в сторону Йемена или Сирии… Вероятно, не один раз он спрашивал себя, какие неизведанные земли лежат там, вдали, и что за люди там живут. Когда однажды Абу Талиб за какой-то надобностью собрался в Сирию, Мухаммед уцепился за него и стал умолять, чтобы тот позволил ему поехать вместе с ним, повторяя: «Кто же еще, о дядя, позаботится здесь обо мне, если ты уезжаешь?» Просьба была удовлетворена, и двенадцатилетний мальчик отправился в длительное путешествие.

Местность, по которой двигался караван, изобиловала существами из арабской мифологии: там были джинны, добрые и злые, странствовавшие повсюду, куда им заблагорассудится; путешественники попадали в захватывающие для юного разума приключения; здесь, в уединенных и безмолвных пещерах, согласно молве, жили дети племени Самуд, о которых Мухаммед часто упоминает в Коране. Здесь гигантская верблюдица чудесным образом понесла от большого камня; здесь старики были превращены в свиней, а юноши — в обезьян, и обо всем этом юный путешественник узнавал вечерами под звездным небом от седобородых сказителей.

Дядя и племянник по пути в Дамаск посетили Бозру (Бостру). Этот оживленный купеческий город, центр торговли всей Сирии, Ирака и Хеяза, поразил их своим радушием. Здесь им представилась возможность поговорить с местными купцами, так что мы, без всякого сомнения, можем утверждать, что в ходе этих долгих бесед не раз обсуждались различия в религиозных верованиях жителей Юга и Севера. Вполне могла возникнуть и такая тема для разговора, как поклонение идолам, да иначе и быть не могло, и, возможно, здесь кроется причина, почему Мухаммед впоследствии стал убежденным проповедником борьбы со всякого рода идолопоклонством среди сограждан. Он проехал по восточному берегу Мертвого моря и, должно быть, услышал рассказы о разрушении городов, стоявших некогда на равнине, — рассказы, от которых не могло не содрогнуться сердце любого, старого или молодого, особенно когда впервые слышишь их в столь юном возрасте.

Следует помнить: мальчик учился без книг и знал прошлое по рассказам, но в этом способе познания он не упускал ни единого часа и позволял воображению блуждать среди далеких эпох и стародавних сказок, все глубже погружаясь в предания своего народа.

Нам трудно себе представить такого человека, поскольку мы всю свою жизнь читали книги, благодаря чему мы как бы сосуществуем с людьми прошлых веков, словно они живут где-то рядом. Могло ли услышанное породить в юноше еще большее стремление заглянуть в прошлое, увидеть другие земли? Или это заставило замолчать (а он, как мы знаем, был молчаливым), задуматься, замкнуться, уйти в свои мысли о той чудесной миссии, которая, как он мыслил, предстояла ему и которую он сам для себя определил? Кто знает… Можно только попытаться проникнуть в его жизнь и довериться смутным догадкам.

Хотя арабы в те времена еще не имели книг, они очень интересовались письменностью и обладали некой литературной средой, к которой тянулось огромное число людей, наделенных глубокой духовностью. Неподалеку от Мекки, немного восточнее, находилось привлекательное местечко Окац, где купцы и путешественники нередко отдыхали, наслаждаясь покоем после нелегких странствий. Время от времени там проходили общедоступные ярмарки. В это время, как гласит предание, там выступали сочинители, исполнявшие свои произведения, каждое из которых воспевало достоинства возлюбленной, то нежась в лучах ее очарования, если она была рядом, то скорбя в разлуке, если дама уже покинула городок. Порой поэты похвалялись своим искусством, с гордостью отзываясь о величии и древности своего рода, о кротком нраве и величавой грации своих любимых верблюдов. Наиболее отличившимся поэтам присуждались награды, а их стихи переписывались красивой, изощренной вязью.[25] Поэтические состязания по праздникам бывали очень представительны, а соперничество авторов нередко переходило в кровавые войны, длительные и, учитывая период, когда они начинались, «святотатственные».

Подобно тому как в средневековой Европе возникла необходимость устраивать перемирия и замирения во имя Господа, чтобы во время оных люди могли отказаться от права на личную месть, так и в Аравии, в еще более ранние времена, тот, кто преследовал смертельного врага, должен был отказаться от своего права на кровопролитие во время определенных священных периодов года. Но как раз во время одного из таких периодов и разразилась война.

Некий поэт, пришедший на ярмарку в Окац в 580 году (когда Мухаммеду было девять лет отроду), из края, лежавшего между Меккой и Таифом, превозносил свое племя столь истово, что вынудил пылких Курайшитов схватиться за мечи, вследствие чего праздник, который должен был ознаменовать воцарение мира, омрачился кровопролитием. В таких случаях разгоревшиеся страсти подолгу не угасали, что и случилось на этот раз. Событие привело к установлению закона, согласно которому каждый, кто приходил на ярмарку, должен был сдавать оружие, но подобные меры предосторожности не возымели действия. Раздор не унимался. Караваны подвергались нападениям и хищениям. Люди, сопровождавшие их, гибли, а побоища со временем охватили все племена. Мальчик, которому было девять, когда пролилась первая кровь, превратился в девятнадцатилетнего юношу к тому времени, как мир восстановился. Сам Мухаммед не был воином, но иногда он помогал дяде и посылал из своего игрушечного лука стрелы в сторону противника.

У этой войны был один полезный результат: она привела к образованию союза между рядом племен, которые объединились, чтобы гасить вражду и несправедливость, обеспечивать мир. Когда совершалось какое-нибудь злодеяние, и отдельные племена отказывались покарать виновника, содружество племен принимало сторону пострадавших. Считается, что честь быть основателем этого движения принадлежит дяде Мухаммеда.

Представители Хашима, с другими потомками Кусая, встретились на пиру и торжественно поклялись Аллахом (Allah al-Muntakim), богом отмщения, что они всегда будут защитниками притесняемых и не перестанут добиваться справедливости доколе в океане останется хоть капля воды. В случае неудачи они готовы возместить ущерб из собственных богатств. И через много лет Мухаммед не удержался от гордого восклицания, что он не променял бы на лучшего верблюда во всей Аравии память о том, как он сам присутствовал в доме Абдаллы при клятве, связавшей союзников для защиты угнетенных!

VI

Погонщик верблюдов

Если верить народным легендам, благодаря которым наше повествование движется вперед, то на горизонте виднелись уже и другие знаки благоприятных для арабов перемен. Так, согласно преданию, на одном из самых почитаемых праздников в честь какого-то языческого идола, встретились четверо арабов, смотревших несколько дальше своих соплеменников. Соблюдая торжественную таинственность, они поставили вопрос о подлинности своей религии. «Мы, арабы, — признались они друг другу, — идем по неверному пути. Мы сбиваемся в сторону от религии Авраама. Что же это, в самом деле, за божество, в честь которого мы приносим жертвы, во имя которого мы устраиваем торжественные процессии? Ведь это же не более чем груда бесчувственных камней, и от них нам нет ни добра, ни зла. Полно, давайте искать правду. Обратим наши взоры к чистейшей религии Отца Авраама, и во имя сей заветной цели оставим нашу родную землю и познаем то, чему нас могут научить чужестранцы».

Одним из этих скептиков (или «ханифов») был Барака (ибн Науфаль), которому в свое время приходилось иметь дело и с христианами, и с евреями. Он был более образован, чем большинство его соплеменников. Он говорил, будто бы убежден, что в скором времени вестник с небес (именуемый Махди) должен спуститься на землю. Барака знал иврит, и впоследствии, после продолжительных занятий, он перешел в христианство.[26] Следующий из числа вопрошающих в составе этого тайного конклава приходился Бараке родственником. Он участвовал в сражениях «святотатственной войны», а теперь вознамерился объехать разные страны в поисках света. В конце концов он оказался в Риме, где сподобился христианских истин и принял крещение. Третий из участвующих был внуком Абд аль-Мутталиба, который также, после долгих мытарств и странствий, обрел пристанище в лоне христианской церкви. Четвертым был Зейд, Курайшит, давно уже боровшийся с сомнениями. Он изо дня в день ходил к Каабе и, прислонившись к ее стене, предавался благочестивым размышлениям. Свои мысли он облекал в следующие слова: «Господи, если бы я только знал, каким образом я должен служить Тебе и поклоняться Тебе, то я подчинился бы Твоей воле; но сие мне неведомо! О, раскрой мне глаза!»

[20] Однако арабский географ XIII века Абулфеда считал, это расстояние можно пройти за 30 дней. Абулфеда, (Измаил ибн-Али; 1273–1331) — арабский географ и историк, из рода Эюбидов (Брокгауз).

[21] Считается, что болезнь, поразившая войско Абра- хи, была оспой; заболевание сопровождается образованием твердых бляшек, которые метафорически уподобляются камням, брошенным птицами, которых послал Аллах; Коран, 105: 1–5 (Ссылаясь на выдержки из Корана, автор не ограничивает себя какой-то одной определенной версией).

[22] Коссен де Персеваль называет 20 августа 570 г. н. э.; профессор Э. Фримен, в переработанном издании своих «Лекций о сарацинах» приводит 569 г.; однако профессор Палмер, автор академического перевода Корана, указывает дату 20 августа 571 г., хотя оговаривает, что она может быть неточной. Д-р Эмануэл Дейч указывает тот же год. Новейший авторитет, д-р Август Мюллер, в своей книге «Ислам», том I, с. 44, говорит, что правильным будет считаться год 570, а 20 августа 571 г. — «словная» дата.

[23] См. статью Эмануэла Дейча «Ислам».

[24] «Араб был свободен, но это не та свобода, которой мог или может сейчас наслаждаться грек Древней Эллады, современный англичанин или американец, — общественная свобода среди себе подобных; для араба свобода — это отсутствие любых ограничений, накладываемых на его поступки. Всякий член своего племени был сам себе Цезарь или Хосров; всякий принимал на себя царственные полномочия мстить за свои обиды с мечом в руке». — Э. Фримен, (Е.А. Freeman, «The History and Conquests of the Saracens», c. 27).

[25] Известно, что большинство отмеченных произведений, написанных с особым блеском, вывешивалось на стенах Каабы; но от этого отказались в дни Покока, который полагал это совершенно неприемлемым (см. его «Specimen», с. 159). Дейч выражает мнение большинства современных исследователей, что эта версия, «к сожалению, всего лишь миф», полагая, что стихотворения просто уподоблялись за красоту образов «жемчужинам, нанизанным на одну нить», но не вывешивались на обозрение. См. также д-ра Августа Мюллера, «Der Islam», с. 42.

[26] Вильям Мьюир считал «подобные ожидания» «совершенно ребяческими», хотя он признавал, что в отдельных случаях дух религиозной пытливости, намерение отринуть идолопоклонство и признание превосходства иудаизма и христианства могли иметь место.