Сарацины: от древнейших времен до падения Багдада: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Размышления Зейда, как и его молитвы, не приблизили его ни к христианам, ни к евреям, но дали ему религию собственного изобретения: он начал поклоняться единому богу, ревниво сражаясь с ложными божествами и заблуждениями своих сограждан, предупреждая последних о греховном характере некоторых омерзительных старых обычаев. Проповеди его были настолько страстными, что задели оппонентов за живое, и в конце концов Зейд был брошен в тюрьму. Он бежал и отправился странствовать по Месопотамии (Ирак) и Сирии, стараясь узнать как можно больше о религии населявших эти страны людей, пока не наткнулся на банду арабов, которые ограбили его, лишив всего имущества и жизни.

Правдивы ли эти предания? Этого нам не скажет никто. Но даже если отдельные детали не имеют под собой основания, у нас достаточно причин считать справедливым то, что сознание арабов в те времена пробудилось, ощущая потребность в какой-то новой религии, лучшей, нежели верования их отцов. Ни одно выдающееся достижение не приходит в мир, не объявив о себе во всеуслышание. Никогда великое изобретение не приходит к нам ниоткуда: мы видим, как много умов, сменяя друг друга, готовят появление того, кто в конечном счете придает открытию законченность. Существует такая вещь, как совместное стремление вслепую, на ощупь двигаться к истине, объединяющее лиц, никогда между собой не общавшихся. Бывает и так, что сообщество людей ищет, но не находит то, что оно хочет, до тех пор, пока не узнает, что очередной Гала- хад в самом деле узрел Священный Грааль. Так было в описываемое время (как, впрочем, и всегда). Вполне возможно, ищущих было не четверо, а гораздо больше, и все они в тот момент задавались вопросами: «Кто я?», «Что есть жизнь?», Что есть смерть?», «Во что мне верить?», «Что я должен делать?» и «Что это за безмерный мир, в котором я живу?»[27]

Не исключено, что Барака и его собратья были всего лишь немногими представителями ханифов, как назывались эти искатели истины, и, вне всякого сомнения, они оказали влияние на самосознание арабов.[28]

Тем временем юный Мухаммед пас овец на холмах и долинах вокруг своего родного города, ибо, как сказал он через много лет, еще не было такого пророка, который не был бы в прошлом пастухом. Не многие из нас знают, что такое быть одному. В некотором смысле мы не задумываемся, как мало времени в нашей жизни мы находимся в полном одиночестве. Нам кажется, что мы достигли его, если прошагали ночь или совершили прогулку по малонаселенным местам, которые еще можно встретить порой в нашем цивилизованном мире; однако подобные странствия не могут составить правильного представления о том одиночестве, которое сотни лет назад испытывал в Аравии один пастух. Ничто человеческое не отвлекало его от собственных мыслей, если он хотел поразмыслить над теми великими вопросами, которые и сейчас продолжают привлекать внимание всякого, кто вообще имеет обыкновение задумываться. О Мухаммеде мы не может помыслить иначе, как о задумчивом человеке. Он, должно быть, постоянно смотрел на небо и необъятный горизонт широко раскинувшегося вокруг мира, в поисках ответов на те вопросы, которые задавали себе ханифы.

И всё же, он был не до такой степени склонен к задумчивости, чтобы пренебрегать практической пользой. Мы обнаруживаем, что ему приходилось сопровождать караваны, шедшие в Сирию и Йемен. Как-то дядя сказал ему: «Я, как тебе известно, человек небогатый. Поистине, для меня наступили тяжелые времена. Но послушай, караван твоих соплеменников, родственников твоих отцов, направляется с товарами в Сирию. Вдова Кадиджа попросила сынов Курайша сопровождать ее грузы, и ей понадобились твои услуги».

«Пусть будет так, как она скажет», — ответил юноша.

С Кадиджей было условлено, что четыре верблюда Мухаммеда должны повести караван тем же путем, каким он когда-то шел в Бозру. Должно быть, былые воспоминания с неимоверной силой нахлынули на него, когда он взирал на места по прошествии тринадцати лет, — ведь то путешествие составляло все впечатления его юности. Всё, что он видел теперь, добавляло ему знаний о людях и мире, и готовило его к достижениям в дальнейшей жизни. Он выгодно распорядился товарами, переданными Кадиджей на его попечение, и приобрел новые для продажи в Мекке. Так он заслужил прозвище, на веки вечные закрепившееся за ним среди сограждан, — «Преданный».

Мухаммед был немногим выше среднего роста, внушительного вида: мощная грудная клетка и широкие плечи завершала высокая, прекрасных очертаний шея, увенчанная массивной головой. Лицо он имел открытое, овальной формы с крупным орлиным носом. Большие, беспокойные, пронзительные черные глаза были окаймлены длинными и густыми ресницами, густая борода падала на грудь. Он продолжал подолгу размышлять, произнося вслух немногие, но веские слова. Он обладал чрезвычайно утонченной душевной организацией, ведал сильные страсти, которые, тем не менее, полностью контролировались разумом. Он был непритязателен в своих привычках, а своими поступками заслужил репутацию человека большой скромности, с чем согласился бы всякий, кто его знал. Добрый и внимательный к своим друзьям, к врагам он был почти неумолим. Таков был погонщик верблюдов, поступивший на службу к Кадидже благодаря посредничеству Абу Талиба.

Кадиджа, происходившая из того же рода, что и Мухаммед, после двух замужеств осталась одна. От мужей к ней перешло приличное наследство, которое она сумела рачительно приумножить, будучи рассудительной и хозяйственной и умея выбирать своих торговых агентов. В свои сорок лет она была прекраснее лицом, чем иные женщины более молодого возраста. Казалось, она находила нечто привлекательное в своем вдовьем состоянии, хотя многие видные мужи, привлеченные ее личным обаянием и прочими несомненными достоинствами, пытались убедить ее в обратном. Однако никаких чувств к ним она не находила в своем сердце.

Что изменилось потом, мы не знаем, только успехи ее нового работника и его благопристойный нрав стали привлекать ее к нему, и когда он должен был вернуться из Сирии, она, казалось, не могла дождаться его появления. Подобно тому как на башнях Иудеи днем и ночью стоят стражи, так она проглядела все глаза, ожидая возвращения Мухаммеда из его долгих странствий. Пылкое воображение рисовало ее взору двух ангелов, которые крылами защищали молодого человека от испепеляющих лучей аравийского солнца! «Верный» и надежный, он в ее сознании был под непосредственной защитой Аллаха, и ее чувства, и без того теплые, стали глубже — теперь она желала видеть его своим мужем.

Вскоре к Мухаммеду пожаловала сестра Кадиджи, которая сказал ему: «Почему бы тебе, о Мухаммед, коль скоро ты достиг зрелого возраста, не жениться?» Вопрос сейчас может показаться странным, поскольку его задавала молодая женщина молодому мужчине, которому исполнилось двадцать пять, но так как среди арабов в то время было не приняв оставаться холостым по достижении зрелости, он не показался неуместным. Мухаммед отвечал, что у него нет средств, которые он мог бы вручить своей невесте, и тогда следующий вопрос показался совсем простым: «А если это препятствие можно устранить, поскольку состоятельная женщина желала бы разделить свое состояние с тобой, — что бы ты тогда ответил?»

«А есть ли такая женщина и кто она?» — спросил Мухаммед.

«Это Кадиджа!»

«А возможно ли, чтобы я добился ее расположения?»

«Предоставь это мне».

Как выяснилось, отец вдовы был еще жив и категорически отказывался дать своей дочери согласие на брак, которого она желала. Под угрозой возможного кровопролития, в ходе гневного разговора, который последовал, все, что препятствовало союзу, было наконец устранено, и Мухаммед, которому было тогда двадцать пять, стал мужем сорокалетней Кадиджи. Их брак оказался замечательным во всех отношениях: жена высоко ценила характер и способности мужа, а тот любил ее столь искренне и преданно, что их ничто не могло разлучить. Влияние на него доброй Кадиджи оставалось неизменным на протяжении всей жизни. Верный себе, Мухаммед не забыл своих друзей, поэтому перед торжеством он вспомнил о Халиме, нянчившей его когда-то младенцем. Ее отозвали с высокогорных пастбищ Бени Сада, чтобы повеселиться на свадьбе. Когда же она собралась обратно к своему простому жилищу в горах, с собой она вела стадо из сорока овец, подарок приемного сына.

Прав был Абу Талиб, благословляя этот брак следующими словами: «Возблагодарим Аллаха, ибо мы рождены потомками Исмаила! Возблагодарим Аллаха за то, что Мухаммед, не будучи наделен богатством, попросил руки Кадиджи и получил ее согласие. Нет ему равных! Да будет этот брак благословен во имя Господа Всевышнего и Всещедрого; будущее, полное славы, открывается перед Мухаммедом, сыном Абдаллы!»

VII

Дела раздумьям не помеха

Последовали годы семейного благополучия, и некоторое время спустя Мухаммед и Кадиджа сподобились великого счастья стать родителями маленького мальчика. Появление сына-первенца в арабских семьях отмечают с такой радостью, что с этого момента отец называет себя по имени сына. Отныне Мухаммед именовался уже не «сыном Абдаллы», а «отцом Касима». Позже родился еще один сын и четыре дочери, однако нас среди них интересует только Фатима, одна из младших дочерей, о которой мы в дальнейшем еще не раз будем вспоминать. Сыновья же умерли в раннем возрасте.

Достигнув благополучия, Мухаммед мог спокойно вести дела Кадиджи и водить ее караваны с товарами, уходя в далекие страны и земли, как и раньше. Но в качестве мужа он оказался не столь рачительным, как некогда, когда был простым погонщиком у нее на службе, и богатство супруги не увеличивалось, а скорее уменьшалось. Состоятельность Кадиджи, тем не менее, подняла Мухаммеда на большую высоту в его родном городе, и он достиг того положения, которое, по правде говоря, заслуживал от рождения среди соплеменников — Курайшитов.

Богатое приданое супруги, возможно, повлияло и на еще одно важное обстоятельство: у Мухаммеда, склонного к раздумьям, появилось больше свободного времени, чтобы предаваться мыслям о религиозных верованиях отцов и сравнивать их с религией иудеев и христиан. Скорее всего, он не умел ни читать, ни писать, но в этом он ничуть не отставал от своих соотечественников: арабов. До того времени письменность, известная сегодня, была мало распространена. Вряд ли тогда существовал хотя бы один том созданной арабским автором прозы, так что читать Мухаммеду, даже если он учился грамоте, особенно было нечего. Существовало некоторое количество стихотворений, отмеченных наградами на ярмарках, но этим все и исчерпывалось, поэтому Мухаммеду, желавшему обогатить свою память, волей-неволей приходилось обращаться к еврейским либо христианским источникам. В этом направлении ему проще было черпать не из письменных, а из устных источников, и то, что он запоминал, было искажено, разрознено, фрагментарно; и все же этот разрозненный материал подчинялся единым принципам, глубоким и плодотворным.

В те годы арабы узнавали все больше о своих соседях с востока. Один торговый караван ушел в город Хира (Ирак), расположенный в долине Евфрата, недалеко от того места, где некогда стоял Вавилон. Караванщики вернулись домой с большими барышами и принялись украшать город Таиф новыми зданиями, трудиться над которыми стали работники, по доброй воле, в знак уважения, присланные персидским правителем, которого восхитила смекалка гостей и их стойкость в перенесении тягот пути. В те времена, насколько мы знаем, наиболее благоприятные для жизни, процветавшие территории Европы, Азии и Африки делили между собой две могущественные империи — Византийская и Персидская.

Восточная Римская империя со столицей в Константинополе простиралась вдоль всего Средиземноморья, и воле кесаря подчинялось все: от Атлантики до Евфрата. Блистательная династия Сасанидов правила в Персии, ее величие — один из самых значительных феноменов мировой истории. Восточная часть Римской империи исповедовала христианство, а Персия — зороастрийское учение об огнепоклонничестве.[29]

Располагая обретенным богатством, Мухаммед стал явно отходить от торговых дел и больше времени проводить в размышлениях о ситуации в своей стране и возможностях изменить ее к лучшему. Мы должны помнить, что пока бедуины странствовали по внутренней пустыне, свободные от диктата внешних правителей, арабы Йемена и некоторых других частей полуострова, находились под персидским влиянием. Теми, кто жил в Сирии, управляли из Константинополя, тогда как население Ирака или Месопотамии склонялось то к одной великой державе, то к другой.

Иудаизм и христианство сосуществовали с фетишизмом и язычеством, однако подавляющее большинство поклонялось многочисленным божествам Каабы, признавая одновременно существование Аллаха и считая его главным над всеми остальными. Как мы подчеркивали раньше, вера в джиннов и ангелов не носила постоянного характера, хотя ее существование отмечено туманной, уходящей в века поэтической традицией, смыкавшейся с суевериями. Существовала также известная неопределенность, связанная с посмертным перевоплощением, после того, как душа отделится от тела. Люди были чрезмерно подвержены азартным играм и злоупотребляли вином. Мужчина мог иметь столько жен, сколько мог прокормить; подобные отношения нередко бывали самого отвратительного свойства. Продолжал существовать бесчеловечный обычай закапывать новорожденных девочек в землю живьем — то ли в знак того, что женщину растить невыгодно, то ли из-за преувеличенной гордыни, так как беспомощное создание в любой момент в будущем мог похитить враг!

Самым образованным из современников был Барака, занятый добросовестными поисками религии, которая была бы совершеннее верований его отцов. Обществом этого человека и его мудростью Мухаммед наслаждался при каждом удобном случае. Как и он, Мухаммед был удручен положением своего народа, и так же, как и он, имел самые смутные представления, что бы такое возвышенное и благородное можно было почерпнуть из священных книг соседних народов.

На склоне горы Хира, в двух-трех милях на север от Мекки, была небольшая пещера красного гранита, которую Мухаммед облюбовал для уединенных размышлений и куда его нередко сопровождала возлюбленная супруга Кадиджа. Подобно христианскому пустыннику, он временами заточал себя на несколько дней, с все более усиливающейся тревогой размышляя о тягостных невзгодах, обременявших его душу. Именно здесь он привык проводить месяц Рамадан, когда у арабов был пост. Воздерживаясь от пищи, медитируя и молясь, он созерцал возвышенный пейзаж, где, казалось, окружающая природа была в полном согласии с порывами его души. Утомленный взгляд его не натыкался здесь ни на один зеленый предмет. Кругом все было пустынно и мрачно, лишь белоснежный песок долины внизу оживлял картину.

Под гнетом столь необычного напряжения рассудок Мухаммеда превратился в ристалище необузданных видений, которые не давали ему покоя ни ночью ни днем. Он погружался в экстатические состояния и трансы. Нередко, теряя власть над реальностью, он падал наземь будто мертвый.[30] Доброй Кадидже приходилось порой наблюдать подобные приступы религиозного исступления, и тогда она тщетно пыталась выяснить, какова их причина. Ответы мужа были туманны; иногда он издавал яростные возгласы на каком-то непонятном языке (часть из них дошла до наших дней). Одну из его фраз — хотя она не принадлежит к числу самых ранних — до сих пор повторяют, как «Отче наш», во время общей молитвы и приватных молений по всей Аравии:

(Перевод Б. Шидфара)

Возможно, потрясенный осознанием неблагодарности тех, кто забыл о помощи Аллаха, преисполненного благодати, он восклицал:

[27] См. эссе Т. Карлейля «The Hero as a Prophet».

[28] «Эти Ханифы образуют весьма любопытную и чрезвычайно важную фазу арабских верований, предшествовавших Мухаммеду, — фазу "иудейского христианства" или "христианского иудаизма". Себя они предпочитали называть "сабеянами Авраама", и Мухаммед, в начале своего пути, считал себя одним из них. По своим намерениям и целям, они являлись «еретиками». Они веровали в Единого Бога. У них были Закон и Учение, а впоследствии появились Свитки Авраама и Моисея, называвшиеся Ashmaat, и к ним Мухаммед прибегает в самом начале». — «Ислам» Эммануэля Дейча. «Поклонение одному Всевышнему Аллаху, как представляется, всегда было основой религии арабов. Семитская цивилизация никогда не признавала иного устройства Вселенной, кроме абсолютной монархии». — Э. Ренан, «Очерки религиозной истории», с. 273.

[29] Э. Фримен, Е.А. Freeman, «The History and Conquests of the Saracens", c. 10,17.

[30] Нам нет нужды утруждать себя вопросом о природе этих трансов, вызвавших к жизни такое количество споров. Сиед Ахмед в своих «Эссе» писал: «Мухаммед был сильным и здоровым, как в детстве, так и в юности… На протяжении всей своей жизни он был подвержен большим опасностям и тяжким испытаниям, которые перенес с непоколебимым терпением и мужеством». Шпренгер был убежден, что то были эпилептические припадки, однако Лейк (Islam: Its Origin, Genius, and Mission, c. 37,41) пишет: «Подобное состояние сознания не представляется исключительной чертой ни одной из религий. Оно распространено среди всех исступленных проповедников, в том числе и у идолопоклонников Индии, Греции и Рима, и христиан различных конфессий, в женских и мужских монастырях, среди отшельников в пустыне… То был пароксизм души, пробивающейся из тьмы к свету».